Книга Пышка в капкане Медведя. (Не)пара!, страница 3 – Моника Берг

— В горнице переоденься. Сундук у окна, там штаны найдешь, если в рубахе холодно. Захочешь сбежать — дверь заперта, ключи у меня.

Глаша перехватила брошенную вещь обеими руками, прижимая к груди. Зубы уже выбивали дробь: вода с подола сарафана натекла в небольшую лужу, а мокрая ткань холодила кожу.

— Спасибо, — тихо бросила она и юркнула за тяжелую суконную занавесь, отделявшую жилую половину избы от сеней.

В горнице было чисто, почти по-казенному пусто. Широкая кровать, застеленная лоскутным одеялом, массивный стол у окна, несколько полок с книгами и инструментами. Никаких лишних вещей, никаких безделушек.

Дрожащими пальцами Глаша расстегнула пуговицы на плечах сарафана. Отяжелевшая ткань с глухим плеском упала к ногам. Следом пошла промокшая нижняя сорочка. Оставшись нагой, девушка быстро растерла замерзшие плечи ладонями, торопливо натягивая просторную рубаху Захара.

Вещь оказалась огромной: грубое сукно доходило ей почти до колен, а плечевые швы свисали до локтей. Зато ткань была сухой и хранила слабый запах сушеной мяты и древесного дыма. Закатав широкие рукава в несколько оборотов, Глаша собрала мокрые вещи и нерешительно отодвинула занавесь.

Захар уже стоял у печи. Он успел надеть темную рабочую майку, но плечи и мускулистые руки с белесыми полосами шрамов оставались открытыми. В руках он держал тяжелую чугунную сковороду с жареной картошкой.

Услышав шаги, он обернулся.

Его взгляд снова мазнул по ней — от босых ступней вверх, по подолу рубахи, не скрывавшему округлых коленей, к вырезу, где сквозь плотное сукно все равно угадывались очертания высокой груди. Желваки на его челюсти снова напряглись, но тон остался спокойным:

— Вешай на шесток, там быстрее высохнет. Садись за стол.

— Я не голодна, — соврала Глаша, аккуратно расправляя сарафан на деревянных жердях у печного бока.

— Голодна, — отрезал Громов, ставя сковороду на деревянную подставку посреди стола и кладя рядом две деревянные ложки и краюху ржаного хлеба. — В лесу с полудня бродишь. Ешь.

Глаша спорить не стала. Усталость и холод брали свое. Она подошла к столу и села на край широкой лавки, стараясь держаться как можно дальше от хозяина дома.

Захар сел напротив. Он ел молча, сосредоточенно, орудуя ложкой размеренно, как привык за годы службы. Глаша заставила себя сделать несколько ложек: горячая картошка с луком вернула тепло в замерзшее тело.

— Мост быстро починят? — спросила она, нарушая тяжелую тишину, в которой слышался только треск поленьев и глухие удары капель по крыше.

— Дня два, — не поднимая глаз, ответил Захар. — Ручей сойдет к завтрашнему вечеру. Потом мужиков кликну, бревна накатим. Раньше четверга на тот берег не попадешь.

— Два дня? — Глаша отложила ложку, похолодев. — Да в селе же бог знает что подумают! Мать с отцом места себе не найдут!

Захар медленно поднял взгляд. Его темные глаза смотрели в упор, без тени насмешки или сочувствия:

— Завтра утром, как гроза стихнет, подойду к обрыву, крикну за реку кому-нибудь из ваших, скажу, что ты здесь. До тех пор сиди тихо.

— А если скажут, что…

— Пусть говорят, — оборвал он жестко. — Чесать языки у колодца — бабье дело. Ты жива, сухая, сытая. Остальное не имеет значения.

Он отодвинул опустевшую сковороду, поднялся во весь рост и подошел к окну. За стеклом хлестал ливень, изредка озаряемый бледными вспышками далеких молний.