Книга Пышка в капкане Медведя. (Не)пара!, страница 8 – Моника Берг

Глаша затаила дыхание, прижав сумку с чабрецом к груди. Захар подошел, молча задвинул ее широким плечом себе за спину, отрезая от обидчика, и только тогда перевел взгляд на тракториста.

— Повтори, — негромко произнес Громов. Голос звучал спокойно, но в этой тишине звенела скрытая сталь.

Федор нервно сглотнул, оглянулся на притихших сельчан, ища поддержки, но бабы прятали глаза за платками, а мужики у дальних ворот благоразумно не вмешивались. Стыд перед народом пересилил осторожность.

— А че повторять-то, Демьяныч? — осклабился тракторист, пытаясь храбриться. — Село гудит! Девка у тебя две ночи грелась, а теперь чистой прикидывается! Ей теперь в девках сидеть до седых кос, так пускай…

Захар не дал ему договорить.

Движение было коротким, экономным и страшным в своей точности. Громов не замахивался от плеча: тяжелый кулак впечатался Федору прямо в челюсть с глухим, хрустким звуком раскалывающегося полена.

Тракториста буквально оторвало от земли. Он рухнул спиной в придорожную пыль, опрокинув деревянное корыто для скота. По улице пронесся испуганный бабий вздох.

Федор застонал, зажимая рот разбитой ладонью, из-под пальцев брызнула юшка. Он попытался опереться на локоть, со страхом глядя снизу вверх на нависшего над ним хозяина лесопилки.

Захар шагнул ближе, наступил тяжелым армейским ботинком на край его куртки и наклонился.

— Слушай сюда, падаль, — каждое слово Громов ронял, словно забивал костыли в шпалы. — Глафира — моя женщина. С этой минуты и до конца моих дней.

Он поднял голову и обвел медленным, тяжелым взглядом улицу, заглядывая в лица притихших зевак:

— Если хоть одна собака в Медовом откроет пасть в ее сторону, если хоть одна баба косо посмотрит или слово гнилое обронит — говорить буду я. Не языком — кулаками. А кто не поймет — спалю к чертям вместе с заборами. Всем ясно?

Никто не проронил ни звука. Даже петухи на ближних подворьях словно притихли под этим немигающим взглядом.

Громов снова посмотрел на стонущего в пыли Федора:

— Встал и убрался. Чтобы духу твоего на этой улице не было.

Тракторист, не помня себя от унижения и боли, неуклюже вскочил на четвереньки, поднялся и, шатаясь, бросился в переулок, вытирая кровь рукавом.

Захар развернулся к Глаше. Ледяная броня на его лице дрогнула лишь на мгновение, когда взгляд скользнул по ее побелевшим губам и широко распахнутым васильковым глазам.

Он молча протянул широкую ладонь, забрал из ее онемевших пальцев холщовую суму и не терпящим возражений жестом взял девушку за руку. Пальцы у него были горячими, сбитые костяшки на правой руке саднили, но хватка оставалась бережной.

— Пошли, Глаша, — тихо, но твердо сказал он. — К твоему отцу в дом пойдем. Разговор есть. Мужской.

Разговор с отцом Глаши вышел коротким и суровым. Старый пасечник Тимофей долго молчал, слушая тяжелые слова Захара, глядел на сбитые костяшки его рук, на дочь с пылающими щеками и наконец глухо выдохнул: «Сам вижу, Захар, силой тебя не свернешь. Девку не обижай, иначе прокляну, будь ты хоть трижды Медведь».

На село опустились тихие июльские сумерки. Жара спала, в воздухе повис густой дух скошенного клевера, речной прохлады и зреющих яблок. Деревня затихла, придавленная дневным происшествием: никто больше не смел шептаться у плетней, зная, чья тяжелая рука теперь прикрывает пасечницу.