Книга Пышка в капкане Медведя. (Не)пара!, страница 7 – Моника Берг

Глаша лишь кивнула.

Грохот тяжелого мотора затих у березовой рощи на дальнем краю Медового. Дальше Глаша пошла сама, слегка припадая на перевязанную ногу. Солнце уже припекало, пахло пылью и полынью, вдали лениво брехали деревенские псы.

Но тишина была обманчивой.

Стоило ей выйти на главную улицу к общественному колодцу, как воздух вокруг будто остекленел. Бабы, набиравшие воду в ведра, замерли. Звякнуло о сруб брошенное ведро. Шушуканье, ядовитое и быстрое, прокатилось от плетня к плетню:

— Глядите-ка… Вернулась пропажа!

— Две ночи в лесу не было! В одном сарафане к Медведю на лесопилку прибилась, бесстыдница!

— А мы-то думали, утопла! А она вон — румяная, сытая, и подол помят!

Глаша стиснула зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Спину жгло десятками недобрых взглядов. Она прибавила шагу, мечтая поскорее скрыться за калиткой отцовского двора, но дорогу перегородила широкая тень.

У колодезного журавля стоял Федор Копылов — местный тракторист, кривоватый, плечистый верзила с масляным взглядом и дурной славой первого драчуна на селе. От него за версту разило вчерашней брагой и соляркой.

— Куда торопишься, пасечница? — Федор осклабился, выставляя вперед локоть и загораживая тропу. — Люди тебя по канавам искали, а ты, значит, у Громова в берлоге бока грела?

— Отойди, Федор, — твердо сказала Глаша, глядя ему в переносицу. — Не твое дело.

— Ишь, заговорила как! Гордая стала? — парень хмыкнул, шагнул ближе и без зазрения совести мазнул тяжелым взглядом по ее пышной груди и крутым бедрам. Бабы у колодца захихикали, подначивая. — Громову, значит, можно твои медовые бока щупать, а своим ребятам — рылом не вышли? После Медведя ты все равно порченая, Глашка. Ни один путный мужик замуж не возьмет. Так что не ломайся, айда вечером за клуб, потолкуем…

Он протянул заскорузлую руку, намереваясь ухватить ее за плечо, но Глаша с силой отмахнулась сумкой с травами, хлестнув его по груди:

— Руки убери, пес! Не дорос еще до меня дотрагиваться!

Федор отшатнулся, опешив, а потом его лицо налилось дурной багровой краской. Глаза сузились:

— Ах ты дрянь сдобная… Да я тебя прямо здесь на место поставлю!

Он снова шагнул вперед, сжимая кулаки, но закончить не успел.

Из-за поворота улицы раздался низкий, тяжелый рев мотора, от которого задрожали стекла в ближайших избах. На деревенскую дорогу, вздымая сухую пыль, на полной скорости вылетел темно-зеленый вездеход Громова.

Тяжелые колеса вездехода затормозили в паре саженей от колодца, взметнув сухую желтую пыль. Глухой рокот мотора оборвался, оставив улицу в ошеломленной, гулкой тишине.

Бабы у колодца разом прикусили языки, испуганно пятясь к плетням. Федор замер с полуподнятой рукой, но спесь с его багрового лица еще не сошла — подогретый хмелем, он лишь насупился, расставив ноги для устойчивости.

Дверь машины распахнулась.

Захар ступил на землю тяжело, не торопясь. Он не надевал ватника — остался в плотной темной рубахе с закатанными рукавами, на которых бугрились жилы. Лицо Громова казалось высеченным из серого речного камня: ни гнева, ни суеты, лишь ледяная, неотвратимая тяжесть в темных глазах, от которой мороз продирал по коже даже в полуденный зной.

Он шел к колодцу размеренным шагом, не глядя по сторонам.