Книга Пышка в капкане Медведя. (Не)пара!, страница 6 – Моника Берг

Он медленно опустил свободную руку на ее плечо. Ладонь была горячей даже сквозь холщовую ткань сарафана. Пальцы скользнули чуть ниже, очерчивая линию ключицы, и замерли у ворота, где судорожно билась жилка на ее шее.

— Тебя вот только не звал, — выдохнул он, наклоняясь ближе. — Сама пришла. И как теперь тебя обратно отпускать, когда вся изба тобой пропахла?

Глаша замерла. Внутри поднялась горячая волна, сбившая дыхание. В его близости не было городской слащавости или пустых обещаний сельских парней — только первобытная, не знающая сомнений сила, от которой подкашивались колени и сладко кружилась голова.

— Захар… — прошептала она, но рука, поднятая, чтобы оттолкнуть его широкую грудь, лишь бессильно легла на его твердое, горячее плечо.

Громов не стал ждать уговоров.

Его вторая рука легла ей на затылок, пальцы запутались в тяжелой русой косе, и он накрыл ее губы жестким, голодным поцелуем.

Это было похоже на обвал: тяжело, требовательно, без права на отступление. Захар целовал ее так, словно давно запрещал себе даже думать об этой девчонке с медовым запахом, а теперь плотину прорвало. Его губы, обветренные и горячие, сминали ее мягкий рот, заставляя раскрыться, а язык властно исследовал девичью сладость.

Глаша вскрикнула в его поцелуй, но крик утонул в рокоте его тяжелого дыхания. Боль в подвернутой ноге отступила на второй план, вытесненная густым, пьянящим жаром, разлившимся по всему телу. Она сама не заметила, как ее пальцы судорожно сжали жесткую ткань его майки, притягивая мужчину к себе.

Захар зарычал низко, по-звериному, подхватил ее под бедра и легко поднял с лавки, пересаживая на высокий деревянный стол у окна.

Разбитая грозой природа за стеклом отступала: здесь, в бревенчатом полумраке, начиналась их собственная буря, которую уже не мог остановить ни один засов.

К полудню следующего дня яростный ручей в Чертовом овраге наконец усмирил свой бег. Вода спала, обнажив развороченные глинистые берега и поваленные стволы. Захар еще на рассвете ушел вниз: из избы доносился мерный, гулкий стук топора — он в одиночку накатывал свежие сосновые бревна, наводя временную гать.

Когда скрипнула входная дверь, Глаша сидела на застеленной кровати, натягивая высохшие чуни. Нога в тугой повязке уже почти не ныла, но в груди все переворачивалось от воспоминаний о прошедших сутках. О его руках, горячих и тяжелых, о хриплом шёпоте и той дикой, не знающей пощады нежности, с которой хозяин заимки прижимал ее к себе.

Захар вошел, неся запах речной сырости и свежей сосновой смолы. Окинул ее долгим, потемневшим взглядом, задержавшись на румянце, мгновенно залившем ее щеки.

— Настил готов, — глухо сказал он, утирая мокрый лоб рукавом. — Дорога подсохла. Пора, Глаша. Твой старик, поди, всю округу на уши поднял.

Глаша опустила глаза, теребя край холщовой сумы с сушеными травами. Сердце предательски сжалось: возвращаться в село после всего, что между ними произошло, казалось шагом в холодную пропасть.

— Спасибо, Захар Демьянович.

Он подошел вплотную, взял ее под локоть — бережно, но властно — и помог подняться.

— До околицы довезу на вездеходе. В само село не сунусь, незачем шум поднимать раньше времени. А языки если кто распустит — скажи мне. Слышишь?