Книга Пышка в капкане Медведя. (Не)пара!, страница 9 – Моника Берг

Захар не повел Глашу в дом. Он взял ее за руку и вывел на дальний край подворья, к высокому рубленому амбару. Там пахло высушенным золотистым разнотравьем, березовыми вениками и нагретым за день кедровым тесом.

На верхнем ярусе, на плотно сбитом настиле из свежего сена, было темно и уютно. Сквозь рассохшиеся щели под крышей пробивались лунные лучи, чертя по золотистой соломе бледные серебряные полосы.

— Не боишься меня больше? — негромко спросил Захар, опускаясь рядом с ней на мягкую пахучую подстилку.

Он снял тяжелые сапоги, скинул рубаху, оставшись в одних темных штанах. В полумраке его мощные плечи и спина казались еще шире, а шрамы на бронзовой коже серебрились в свете луны.

— Не боюсь, — Глаша повернулась к нему, не пряча васильковых глаз. — Ты за меня заступился перед всем селом. Ни один мужик до тебя так не делал.

Захар усмехнулся — тихо, глухо, без привычной угрюмости. Его широкая, мозолистая ладонь легла ей на щеку, бережно огладила скулу, стирая остатки дневной тревоги. Пальцы пахли сосновой живицей и железом.

— Я за свое всегда горой стою, Глафира, — выдохнул он, притягивая ее ближе к себе. — А ты моему сердцу с первого взгляда покоя не давала. Ходишь по селу — как ягодка спелая, все в тебе ладно, все душу греет. Я ведь на лесопилке затаился, думал, перетерплю, переболит. А когда в ливень в избу ко мне прибилась — понял: назад дороги нет.

Глаша затаила дыхание. Вся строгость и неприступность хозяина Медового таяли в этом полумраке. Она осторожно подняла руку, коснулась его широкой груди, провела пальцами по белесому шраму на ребрах, чувствуя, как под ладонью бешено и тяжело колотится сильное сердце.

— Захар…

Он не дал ей договорить. Перехватил ее руки, прижал к сену и накрыл ее губы долгим, тягучим поцелуем. В нем больше не было ярости или злости — только глубокая, скопившаяся за долгие годы нежность взрослого, уставшего от одиночества мужчины.

Луговые травы кололи открытые плечи, шуршали под их весом, наполняя амбар терпким медовым дурманом. Захар медленно освобождал ее от холщового сарафана, замирая перед каждым плавным изгибом ее пышного, цветущего тела. Он осыпал поцелуями ее ключицы, мягкую талию, крутые бедра, шепча хриплые, ласковые слова, от которых у Глаши кружилась голова.

Этой ночью между ними не осталось ни недомолвок, ни чужих сплетен. На пахучем сеновале под шепот таежного ветра Медведь отдавал всю свою силу и тепло своей пасечнице, а Глаша принимала его целиком, забыв о страхе и зная: теперь она под надежной защитой.

На рассвете первые лучи солнца пробились сквозь крышу, окрасив амбар в мягкое золото. Глаша проснулась первой, чувствуя тяжелую, горячую руку Захара, по-хозяйски обнимавшую ее поперек живота. Мужчина спал глубоко и спокойно, его суровое лицо разгладилось.

Она улыбнулась, провела ладонью по его растрепанным темным волосам и подумала, что в этом медвежьем капкане осталась бы навсегда по доброй воле.

К Покрову тайга вокруг Медового примерила густой багрянец и золото. Утренники стояли звонкие, морозные: лужи у обочин затягивало хрустким ледком, а из печных труб в ясное синее небо тянулись прямые столбы березового дыма.

Старая заимка Захара у Чертова оврага больше не пустовала. За два месяца хозяин лесопилки при поддержке артели поставил рядом новый пятистенок из отборной смолистой лиственницы. Дом вышел основательный, на высоком подклете, с широким крыльцом и застекленной верандой, смотрящей прямо на вековой сосновый бор.