Книга Пышка в капкане Медведя. (Не)пара!, страница 10 – Моника Берг

Глаша стояла у широкого окна в просторной горнице, вытирая льняным рушником глиняную кринку. В печи подрумянивались пироги со свежим брусничным вареньем и лесной черемшой. Дом дышал жизнью: на лавках лежали расшитые дорожки, в углу сушились пучки зверобоя и душицы, а на дубовом столе в тяжелой солонке блестела четверговая соль.

О слухах в деревне давно никто не заикался.

После того как Захар в сельсовете официально расписался с Глафирой и закатил пир на всю округу, злые языки словно корова слизнула. Тракторист Федор ходил тише травы, при встрече с Громовым заранее сдергивал картуз и кланялся в пояс, а кумушки у колодца теперь наперебой заискивали перед молодой хозяйкой, выпрашивая липовый мед и целебные сборы от простуды.

Во дворе послышался знакомый тяжелый рокот мотора. Вездеход затормозил у ворот, хлопнула железная дверца.

Сквозь стекло Глаша увидела, как Захар широкими шагами поднимается на крыльцо. На нем была плотная суконная куртка, плечи припорошило первой мелкой порошей, на шапке блестели капли растаявшего инея.

Дверь в сени распахнулась, впуская в избу морозный дух, запах сосновых опилок и железа.

— Глаша! — пророкотал его низкий бас, разносясь по дому.

— Здесь я, Захар, — отозвалась она с мягкой улыбкой, выходя навстречу.

Громов скинул тяжелые рукавицы на лавку, стянул шапку и замер, оглядывая жену. За эти месяцы Глаша расцвела еще краше. Домашний холщовый сарафан глубокого брусничного цвета подчеркивал ее статную, аппетитную фигуру: налитую грудь, узкую талию и крутые бедра, которые Захар теперь никому не позволял даже взглядом задеть. Ее русые волосы были уложены в тяжелую косу вокруг головы, а на щеках играл здоровый румянец.

Мужчина подошел вплотную, обдал ее жаром разгоряченного работой тела и, не разуваясь в сенях, сгреб в охапку. Его сильные, мозолистые руки сомкнулись на ее талии, приподнимая над полом.

— Умаялся? — Глаша обвила руками его шею, уткнувшись носом в колючую щеку, пахнущую морозом и табаком.

— С делянки только, — выдохнул он ей в губы, оглаживая ладонями мягкие бока. — Мост в овраге до ума довели, перила поставили. Теперь хоть на танке езжай, никакой ливень не снесет.

— И хорошо, — тихо рассмеялась она. — А то еще одна пасечница в твою берлогу забрести надумает.

Захар нахмурил густые брови, но в уголках его темных глаз блеснули теплые искры. Он опустил ее на пол, однако рук с бедер не убрал, прижав к себе вплотную.

— Не забредут. Все знают: у Медведя одна хозяйка на весь век. Других во двор не пущу.

Его губы накрыли ее рот уверенным, хозяйским поцелуем — глубоким, собственническим, но полным той неподдельной заботы, от которой у Глаши сладко замирало сердце.

Оторвавшись от ее губ, Захар полез во внутренний карман куртки и достал сверток из мягкой замши:

— Держи. Из райцентра мужики с почты передали. Сам заказывал.

Глаша развернула ткань. На ее ладони блеснули тяжелые серебряные сережки тонкой работы с каплями прозрачного медового янтаря внутри — точь-в-точь под цвет ее волос.

— Захар… Красота какая, — ахнула она, поднимая на него сияющие васильковые глаза. — Зачем такие траты?

— Чтобы Медовое видело, как Громов свою жену бережет, — отрезал он, надевая одну сережку на ее маленькое ушко своими крупными пальцами. — Надевай к празднику. А пироги твои на всю улицу дух пустили. Накрывай, хозяйка.

За окном сгущались синие осенние сумерки, первый робкий снег ложился на крышу крепкого сруба, а в избе пахло печью, сдобой и покоем, который уже никто не мог разрушить.