Книга Пышка в капкане Медведя. (Не)пара!, страница 1 – Моника Берг

Воздух над Медовым сделался густым, горячим и тяжелым, точно свежесваренная патока. Парило так, что дышать приходилось мелко, через силу. Пчелы на отцовской пасеке еще с полудня вели себя беспокойно: кружили у летков, жалили без предупреждения и гудели на одной низкой, тревожной ноте, чуя надвигающуюся грозу.

Глаша закинула за спину холщовую суму с пучками зверобоя и дикого чабреца, поправила выбившиеся из косы медовые пряди и с тревогой посмотрела на горизонт.

Со стороны Чертова оврага наползала иссиня-черная, вздыбленная туча. Ветер в кронах вековых сосен пока молчал, но это было то самое зловещее затишье, после которого лес обычно ломает, как спички.

— Успею, — шепнула себе Глаша, прибавляя шагу. — До моста через ручей версты полторы, а там и до околицы рукой подать.

Однако надежда растаяла через пару минут. В глубине чащи глухо, утробно громыхнуло — так, что земля под ногами мелко дрогнула. По верхушкам деревьев пронесся первый свирепый порыв ветра, срывая молодую листву, и на пыльную тропу упали тяжелые, величиной с медную монету капли. А следом небо раскололось ослепительной молнией, и на тайгу обрушилась настоящая стена воды.

За считаные мгновения Глаша промокла насквозь.

Ее домотканый холщовый сарафан, и без того едва сдерживавший пышные формы, отяжелел от воды и намертво прилип к телу. Ткань предательски обрисовала каждый изгиб: высокую, тяжелую грудь, налившуюся девичьей силой, тонкую талию и крутые, мягкие бедра. В деревне бабы из-за этой фигуры Глашу не жаловали — за глаза звали «слишком сдобной» да шептались, что девка будто не с огорода вышла, а из барских покоев. Сама же Глаша привыкла прятать стать в просторные складки, но сейчас против свирепой стихии холст был бессилен.

Тропу размыло в кашу. Ноги в мягких кожаных чунях скользили по глине, подол путался вокруг колен. Добравшись до низины у Чертова оврага, девушка в ужасе замерла.

Мостика не было. Старые замшелые бревна снесло разбушевавшимся потоком, и мутный пенистый ручей превратился в ревущую преграду шириной в несколько саженей. Идти вброд значило верную гибель.

— Господи помилуй… — выдохнула Глаша, стирая с лица потоки дождя. Зубы уже начинали отбивать мелкую дробь от холода.

Единственным укрытием по эту сторону оставалась старая заимка Захара Громова — угрюмого хозяина местной лесопилки, которого вся округа за глаза величала Медведем. Мужик он был нелюдимый, пришлый после долгих лет армейской службы. Здоровенный, с плечами в косую сажень, тяжелым немигающим взглядом и шрамами, о происхождении которых деревенские кумушки сочиняли жуткие небылицы. Его избегали, побаивались, но уважали: порядок в округе держался на его тяжелом кулаке.

Выбора не оставалось: либо замерзнуть на размытом берегу, либо просить крова у самого опасного человека в волости.

Пересилив страх, Глаша взобралась по склону к бревенчатому навесу лесопилки, за которым темнел крепкий, сложенный из вековой лиственницы сруб. Во дворе под навесом стоял тяжелый вездеход, пахло свежей сосновой стружкой, машинным маслом и сырой корой.

Девушка взбежала на высокое крыльцо и изо всех сил забарабанила кулаком в массивную дверь:

— Захар! Захар Демьянович, пустите! Мост снесло!

Грохот грома заглушил ее крик. Глаша толкнула кованое кольцо — дверь неожиданно поддалась, с глухим скрипом отворяясь внутрь.