Книга Пышка в капкане Медведя. (Не)пара!, страница 2 – Моника Берг

В избе было темно, тепло и сухо. Пахло дегтем, крепким самосадом и жаром от остывающей каменной печи. Глаша перешагнула порог, оставляя за собой темные лужи, и замерла в сенях, не решаясь пройти дальше.

Внезапно сзади, заглушая шум бури, раздался тяжелый, размеренный шаг.

Дверь за ее спиной с грохотом захлопнулась, и тяжелый железный засов встал на место с лязгом тюремного затвора.

Глаша испуганно обернулась и вжалась лопатками в стену.

Перед ней возвышался сам Громов.

Он был раздет до пояса — видимо, гроза застала его за колкой дров или работой в мастерской. Широченные плечи, заросшая густым темным волосом грудь, рассеченная косым белесым рубцом на ребрах, и мощные руки в мозолях и старых ожогах. С мокрых смоляных волос на смуглое лицо капала вода.

Его глаза — цепкие, темно-карие, почти черные — медленно, без стеснения скользнули по Глаше сверху вниз.

В полумраке избы ее промокший сарафан казался почти прозрачным. Захар задержал взгляд на тяжело вздымающейся груди с отчетливо проступающими сквозь мокрую ткань контурами, скользнул по округлому мягкому животу и замер на крутых бедрах. На скулах вздулись желваки, а ноздри хищно дрогнули, уловив тонкий аромат промокшего чабреца и меда.

— Гляди-ка… — голос Захара пророкотал низко, густо, с хрипотцой, от которой у Глаши перехватило дыхание. — Пасечница сама в берлогу прибилась.

— Я… я не к вам! — торопливо, срываясь на шепот, выговорила она, пытаясь прикрыть грудь озябшими ладонями. — Мост через овраг сорвало. Переждать только пустите, Захар Демьянович. До утра на лавке у порога посижу, мешать не стану …

Захар шагнул к ней. Он был выше ее на голову, массивный, перекрывавший весь свет и воздух. От него веяло сухим жаром, силой и опасной, дремавшей до этой минуты решимостью.

— На лавке, говоришь? — он остановился в полушаге, так близко, что Глаша почувствовала исходящее от его обнаженного торса тепло. — В мокром тряпье до костей промерзнешь. А мне потом отвечай перед твоим стариком, за что девку сгубил.

Его огромная, огрубевшая ладонь неожиданно легла ей на талию.

Пальцы сомкнулись на податливом боку с пугающей, собственнической силой, вдавливаясь в мягкую плоть сквозь мокрый холст. Глаша ахнула, вскинув голову, и наткнулась на его потемневший, не знающий жалости взгляд.

— Скидывай сарафан, Глафира, — тихо, но так, что ослушаться казалось невозможным, приказал Медведь. — Сама скинешь, или помочь?

Слова Захара повисли в воздухе, смешиваясь с шумом дождя за бревенчатыми стенами.

Глаша замерла, вжавшись в шершавые доски стены. Ладонь мужчины, тяжелая и горячая, продолжала лежать на ее талии, прижимая мокрую ткань к телу. От него исходил сухой жар, пахло дегтярным мылом, сосновой стружкой и табаком.

— Вы с ума сошли, Захар Демьянович? — выдохнула она, пытаясь отстраниться, но спина уже упиралась в угол, а пальцы Громова держали крепко. — Ничего я скидывать не стану. Пустите.

— Не дури, — ровно ответил Захар, не ослабляя хватки, но и не делая лишних движений. Его взгляд оставался тяжелым, оценивающим. — Воспаление легких подцепишь — отец твой с меня спросит. Печь топится, переоденешься в сухое, мокрое на шесток повесишь. Чести твоей мне не надо, пока сама не попросишь.

Он разжал пальцы и отступил на шаг, давая ей дорогу. Повернувшись спиной, мужчина подошел к широкой деревянной лавке у стены, поднял с нее чистое серое сукно — старую армейскую рубаху с закатанными рукавами — и бросил Глаше.