Книга Ловушка шелкопряда, страница 111 – Рин Чупеко

Все же это не останавливает меня от того, чтобы вонзить кинжал ему в спину, в то крошечное сердце, которое у него осталось.

На этот раз бульканье исходит из горла каннуси, а я вытаскиваю лезвие и снова вонзаю его, вытаскиваю и вонзаю, вытаскиваю и вонзаю. Он не истекает кровью, но кинжал все же ранит его, вынуждает пошатнуться.

Я хочу видеть, как он страдает. Хочу увидеть, как он падет, хочу поставить его на колени тем же оружием, которым он причинял горе и мучения стольким девушкам.

Мой последний удар пронзает горло каннуси. Раньше меня бы стошнило от подобного, но не в этот раз. Гнев и печаль от потери Окику все еще слишком сильны. Я включаю диктофон и прижимаю ладони к лицу каннуси.

— Тарквиний-сан! – кричит Кагура, но я не слушаю. Я тяжело дышу, пот струится из каждой поры. Я чувствую, как жрец сопротивляется. Царапает ногтями мои руки, кусает меня за ладони, но я едва ощущаю боль.

Я двигающаяся, живая, дышащая кукла – возможно, не настолько эстетичная, как ханайоме нинге, но все же мало чем от них отличающаяся. Кагура говорила это достаточно часто. Все, что нужно, чтобы удержать злого духа, – это сосуд – куклы нинге, Кьюпи.

Или я.

Я служил сосудом с пяти лет.

Трудно объяснить, каково это, когда внутри тебя сидит враждебно настроенный призрак… Это даже хуже того, что я пережил в юности, с женщиной в черной маске. На моей коже были татуировки, не позволяющие ей вырваться на свободу. С каннуси внутри и без печатей, которые могли бы его запереть, я борюсь, чтобы помешать ему использовать мое тело как свою собственность – руку здесь, глаз там, – пока моя защита не ослабевает. В попытке запугать он насылает на меня кошмары, но я защищаю свой разум и сердце воспоминаниями об Окику.

Мне не нужно долго удерживать каннуси – ровно столько, чтобы закончить то, что он начал, но на своих условиях. Мы меняемся ролями. Теперь я проникаю в его голову и получаю доступ к его знаниям.

Я забираюсь в его разум, узнаю все, что мне нужно, чтобы управлять вратами и лишить его контроля.

Семь, чтобы закрыть, и восемь, чтобы править.

Я тащу себя к алтарю. Хотоке, раскинув руки, плывет к дереву шелкопряда. Ткань легко находит ее, чуть ли не с любовью обвиваясь вокруг ее распростертых конечностей. Она тоже готова принести жертву.

Нужные мне непонятные мантры легко слетают с губ, но звучат не моим голосом. Я подношу церемониальный кинжал к своему телу. От этого прикосновения присутствие каннуси рассеивается, он замолкает на мгновение, достаточное для того, чтобы я смог извлечь из его сознания необходимые слова. Воздух вокруг меня изгибается от плавно льющейся молитвы, но впервые я рад этому.

Жрец кричит у меня в голове. Ткань в последний раз обвивается вокруг Хотоке Оймикадо, и та исчезает в струящемся шелке.

В воздухе раздается ужасный звук, напоминающий раскат грома. Мое дыхание учащается, губы шевелятся быстрее. Песнопения становятся громче, и я наблюдаю, как дерево шелкопряда медленно раскалывается, а его злоба – черная бесформенная фигура – начинает, извиваясь, выползать через постепенно расширяющийся вход. Я чувствую его тяжелое прикосновение к своему разуму, его присутствие настолько всепоглощающе, что сначала мне хочется убежать.

Я делаю глубокий вдох и погружаюсь в темноту.