Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 99 – Миринэ Ли

РУССО

— Как Арам?

Ее первые слова. После долгого отсутствия ее голос звенит у меня в ушах незнакомо, словно голос знаменитости, но из уст кролика в дублированном мультике.

— Арам здоров, — отвечаю я, сдерживая слезы. — Только скучает по маме. А я — по жене.

Я снова чувствую себя ребенком, ранимым, в любой момент готовым расплакаться, вечно переживающим, что останется один. Когда родился Арам, я дал ему и себе слово, что он никогда не узнает этой тревоги.

Когда родился Арам, до меня дошли новости о смерти Хо Ёна.

Передозировка опиумом. Тело через четыре дня после смерти обнаружила в его лос-анджелесском дюплексе его девушка-украинка. Она подтвердила, что в последние месяцы жизни он стал чаще принимать наркотики. Особенно героин. И не узнать, случайность это или самоубийство.

Смерть Хо Ёна поглотила бы меня с головой, если бы не рождение Арама.

Наш новорожденный стал черной дырой, куда мы затянулись с радостью. Идеальным штормом, чьи вопли, короткий сон и частое желание есть лишили нас сна и перевернули привычный распорядок. И при этом он наполнял каждый час волшебством. Напомнил о забытом чуде нашего собственного детства: как мы воспринимали мир вокруг, позволяли любой обыденной мелочи или человеку распалить наши неисчерпаемые запасы любопытства. Находиться рядом с тем, кто так любит жизнь, — необыкновенный опыт.

Моей жене не нравился Жан-Жак Руссо, потому что он бросал всех своих детей после рождения. Учитывая проблемы с гигиеной в парижских сиротских приютах восемнадцатого века, сомнительно, что кто-то из пятерых протянул долго. Она говорила о том, какая это ужасающая ирония: человек, известный как борец за равенство и справедливость, проповедовавший любовь к детству и детскому разуму, оставил собственных пятерых детей на верную смерть сразу же после рождения.

Жаклен Руссо, мой отец, бросил нас с мамой, когда мне было девять. Благодаря маме и бабушке с дедушкой я вырос в любящем и надежном окружении, но его исчезновение оставило небольшую дыру в моей жизни, которую уже не заполнить. Вопросительный знак, которому не выбраться из лимбо вопросов без ответов. Потом в мою жизнь пришел Эме Адель. Философ, у кого на все имелся ответ. Конечно, мне Адель понравился из-за того же, из-за чего нравился Хо Ёну: он был символом надежды и образцом для подражания для всех тайных неудачников западного мира. Но я извлек из жизни Аделя не только историю успеха. Его взгляд на брак привел молодого меня, студента Адриена Руссо, в его мир литературы. Эме Адель считал, что традиционный брак обречен: «Путешествие от незаурядности к заурядности». Медленный процесс разочарования. Его фатализм в отношении к браку, хоть и жестокий и пессимистический, стал философским ответом на тайну жизни, неким оправданием, которое я подсознательно искал все детство. Почему мой отец был таким, каким был, почему ни с того ни с сего бросил нас навсегда? Мысль Аделя, будто брак — лишь устаревшая традиция, обреченная на неудачу, сделала уход отца для меня более терпимым, даже понятным. Зародила семя прощения, на которое я не был способен в детстве. Сделала шрам, на который я то и дело косился, не таким отвратительным. Спасла от пожизненной ненависти к отцу. Не завышая ожиданий от окружающих, я легче переносил печаль мира. Такой, как Адель — несовершенный, даже лицемерный, — все равно смог добиться величия и принести людям добро. Может, таким я хотел видеть и отца. Несовершенным человеком, но тоже по-своему великим.