Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 100 – Миринэ Ли

Может, поэтому меня так разозлили ее слова об Аделе.

Она видела ложные оправдания насквозь, и ей хватило смелости — или прямоты — их для меня разоблачить.

— Во-первых, я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя, я люблю Арама. Все, чего я хочу, — быть с тобой и с Арамом. Мне нужно, чтобы ты это знал.

Сон Ми поджимает челюсть, будто злится — или сдерживает слезы. Знание, что я не один сейчас волнуюсь, приносит облегчение. Ее голос — звенящий и натянутый, как готовая лопнуть резинка. Напоминает о нашей первой встрече в церкви «Новая жизнь», в Шэньяне, когда она рассказывала свою историю жизни. Но теперь она кажется другой. Моложе, ранимее. Пальцы сжаты в кулак, словно в молитве, причем так, что побелели костяшки. Панически трепещут ресницы.

У меня скручивает желудок. Я в ужасе от того, что она может сказать.

По словам моего любимого писателя, мой брак, история двух необычных людей в необычных обстоятельствах, обречена.

Эме Адель говорил, что любовь, расцветающая в экстремальных обстоятельствах, не переживет осени однообразия, повседневности.

Но я уже не пессимистичный подросток, который ничего не знает о любви и отцовстве. Пусть Адель мастерски писал, но в вопросах брака и обязательств в отношениях он был взрослым ребенком. Он понятия не имел об ответственности родителя. Так и не узнал, что это такое — ценить другое человеческое тело выше собственного. В его голове все сводилось к абстракциям. Он умер, так и не узнав, каково почувствовать это на самом деле, нутром.

Да и что плохого в банальности?

Без Сон Ми я больше всего скучал по самым обычным вещам.

Прядь ее черных волос на плече моего костюма. Музыкальная тема в стиле босановы из нелепой мыльной оперы, которую она всегда напевала на кухне. Пушистое касание бежевого шерстяного жилета, который она носила дома в холодные вечера. «Человек-ковер», — поддразнивал ее я, или: «Плюшевый мишка, с которым хочется поваляться в обнимку». Запах дешевого мыла, которым она умывалась, аромат огурца и лимона от ее подушки. Их с Арамом приглушенное хихиканье из-за двери квартиры — иногда я задерживался на минуту, просто чтобы насладиться звуками бесхитростного счастья, перед тем как открыть дверь и вернуться домой. Мне не хватает этих мелочей нашего быта. Пустяков, которые имеют значение только для меня — для нас.

С приоткрытым ртом она смотрит под ноги. У меня сжимает грудь.

Снова наступает молчание — громче и оглушительнее крика.

Пока она собирается с мыслями, я оглядываюсь — мы сидим на скамейке в парке Сон Ки Чжона. Клены повсюду отбрасывают тени, оставляя только кое-где нежно дрожащие пятна света. Я поднимаю голову. В небе сияет оранжевый диск. Раньше воздух наполнял громкий летний стрекот цикад, но теперь его пронзает одинокое чириканье сверчков. Пришла осень.

«Так вот где ты гуляешь в одиночестве», — думаю я.

— Почему ты захотела встретиться здесь? — спрашиваю я.

— Потому что маяк не освещает свое основание, — бормочет она, словно во сне, все еще не отводя глаз от земли. — Это последнее место, где меня будут искать.

Ее странный ответ вызывает у меня дежавю. Что то с металлическим лязгом щелкает в голове. Хочется переложить чувство в слова, но я молчу: лучше услышать ответ в ее словах, в ее ритме. К тому же, как ни странно, у меня такое чувство, что я и так наполовину знаю ответ. В моем желудке бьются две бабочки — надежда и тревога.