Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 96 – Миринэ Ли

«Он хотя бы пытался узнать, кто ты?» — вот что хотелось спросить на самом деле. Но у Ми Хи уже был ответ: конечно знал. У него было сердце голубя, но это не значило, что и мозги были такими же. Следовательно, спросить следовало: когда именно он узнал?

«Самый большой обман — быть обманутой» — так сказал папа, округляя в форме луны свои и без того круглые оленьи глаза, когда Ми Хи еще была маленькой.

Тогда она вернулась из школы, недоумевая. Показала ему красный ластик: «Ён Чжу опять подарила мне ластик, говорит, ей их присылает папа с Кубы. Как по-твоему, она принимает меня за дурочку?» — спросила Ми Хи. «Нет, милая, — ответил папа. — Она просто хочет с тобой дружить. Такой у нее особенный способ заводить друзей — показать свой интерес».

«Такой особенный способ». Ми Хи задумалась над словами отца. Ён Чжу и правда была особенной девочкой. Из тех, кого остальным детям хочется не замечать с вежливым безразличием. Но при этом не дурочка, думала Ми Хи. Ён Чжу всегда отвечала на вопросы учителя правильно, умела читать и писать получше многих в классе. Ён Чжу была странной: на уроке постоянно глазела в окно, слишком мечтательная и слишком высокая для своего возраста. И слишком тощая: запястья такие тонкие, того гляди переломятся, как заячьи кости, если схватить покрепче, думала Ми Хи. Ён Чжу была бедной, донашивала чужую одежду с заплатками на локтях и коленях. Цвет кожи — желтый, как моча. И пахло от нее всегда увядшей капустой.

«Он даже не испанский, — сказала Ми Хи, присматриваясь к маленьким черным символам на ластике. — Он не с Кубы. Я точно знаю». Ми Хи делано насупилась и надула губки. «Это кириллица», — тихо ответил папа.

В школе был день семьи. Каждый ученик пять минут рассказывал о своих родных перед всем классом. Когда пришел черед Ён Чжу, она встала за кафедру, вытянувшись по струнке, и объявила, как гордится своим отцом. «Мой отец умный, образованный, — говорила она, так и лучась уверенностью. — Он успешный дипломат и сейчас работает на Кубе».

Сначала Ми Хи оторопела, потом разозлилась. Перевела взгляд на госпожу Бон, добродушную женщину лет сорока пяти, всегда следившую за правилами, ожидая увидеть ту же реакцию. Но госпожа Бон не удивлялась и не сердилась. Она стояла с грустным видом. И молча позволила Ён Чжу вернуться на место — без вопросов, без упреков.

Госпожа Бон получше многих знала, что Ён Чжу врет. Ее отец был не на Кубе — ее отец был в трудовом лагере. Почти весь город знал, что его поймали за кражей лекарств из общественной больницы, где он работал уборщиком. Любой здравомыслящий человек в городе, включая, конечно, и Ми Хи, знал, что у ее семьи очень низкий сонбун, а значит, его бы ни за что не взяли в дипломаты. Ходили слухи, что мать Ён Чжу, чтобы свести концы с концами, начала краситься красной помадой и водить домой незнакомцев, пока Ён Чжу была в школе. А платили ей едой и разными продуктами и вещами: рисом, ячменем, углем, одеждой. То, что нельзя съесть или надеть, доставалось Ён Чжу, и тогда она иногда приносила эти безделицы в школу, дарила тем, кто ей нравится, и говорила, будто это отцовские гостинцы с Кубы. Похоже, Ён Чжу хотелось дружить и с Ми Хи.

Она сказала папе, что не хочет дружить с такой нахальной врушкой. Ее поразила такая дерзость. Ми Хи и не знала, что ребенок ее возраста может врать на голубом глазу перед всем классом и учительницей без малейшего признака раскаяния. И злилась, что она остается безнаказанной. «Ты умная девочка, Ми Хи», — сказал папа. И она заметила его странный голос, ниже и тяжелее обычного. «Укоризненный голос», — узнала она. Папа никогда не кричал. Он поддерживал дисциплину по-своему — речью неторопливой, успокаивающей, но жгучей, как закат.