Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 74 – Екатерина Насута

Раз выбрались.

И вот он там. А я тут.

— Ты… вообще как? – поинтересовался Одинцов осторожно.

— Да в целом неплохо. А у тебя дочка родилась?

Спросила и осеклась, потому что память – она как осколки в рукаве: только забудешь – и всенепременно напорешься.

— Да… Зима.

— Ты что, ее…

— Красивое имя. И зимой же родилась. – Он оправдывался. Он, мать его, действительно оправдывался. – Крестной не будешь?

— Конечно нет.

Кто меня в храм-то пустит. Нет, пустить-то пустят, сейчас к вопросам веры много проще относятся. Но все одно, чтобы крестной? Чересчур.

Тут даже его влияния не хватит.

— А жена твоя…

— Понимает. Она мудрая женщина.

Любая женщина, которой деваться некуда, обретает невероятную мудрость.

— Ты сволочь, Одинцов.

— Какой уж есть. Точно не надо приехать?

— Точно.

— Я… кое-что читал. Старые программы… они ведь начались от вас. – Я устроилась поудобнее, хотя кресло, если с ногами забраться, было несколько тесноватым. – Еще с древности боги даровали людям способность повелевать тварями малыми. И менять их в свою нужду. Не всем, конечно. Тут зависит, думаю, от врожденных способностей. И умений кое-каких. Слышала ведь легенды о берах?

Кто их не слышал.

Я закрыла глаза. И вдруг снова вспомнилось. Запах опары, которая поднимается по-над краем кадушки. Матушкины руки в муке. Вот она хлопает, и мука белой пылью сыплется на опару. А матушка обминает, делит, чтобы отправить кусок в другую кадушку, где уже замешано тесто для завтрашнего хлеба.

И старая Лисица, чьи волосы белы, а глаза слепы, прядет нить. Нить скручивается тонкая да легкая, такая у нас, зрячих, не выходит.

— …И призвал тогда медведей, произнес слово тайное…

— Это сказки. – Горло перехватило. Сказки. Конечно. Воины, которые на медведях ездили. И сражались с ними бок о бок. – Это… просто сказки.

— Допустим, – Одинцов знал, когда стоит отступить, – но тот твой сосед, о котором ты говорила…

А еще просила не лезть в это, потому что… наследство? Силу он мне передал. И Мрака тоже. А уж кем он мне являлся, какая разница?

Отец у меня один. И мать тоже. И останутся ими, что бы там он ни раскопал.

— Я сумел отыскать кое-что. Немногое, архивы погорели.

— И на кой?

— Ну… скажем так, не моя личная инициатива, – уклончиво ответил Одинцов. – Скорее, пытались… Твой Мрак был интересен. Помнишь, вас… изучали? – Еще бы. Забудешь тут. – Тогда было решено не разбивать связку, все же исследования – это не то, на что тратят силы во время войны, тем более когда такие, общего плана. А вот потом уже пытались анализировать. Он был полноценным зверем. Самостоятельным. И даже с зачатками разума.

— Это у тебя зачатки. А он был умным.

— Конечно.

Ну да, с больными и дурными не спорят.

— Вот и стали выяснять. Ведь те звери, которые получались после направленных трансформаций, они выходили более слабыми. Зависимыми. И жили год-два. Даже в лаборатории. – Одинцов замялся.

— Умники попросили тебя поискать рецепт? Тогда?

— Нет. Раньше. Я отказал. Пару… тяжело терять.

И не только мне. Эта дерьмовая привязка нам обоим крови попортила.

И еще, чую, попортит.

— Тогда я и вправду решил, что выхода нет. И эта собака… – Которая сдохла на моих руках. А я едва не сдохла следом. И это напрочь отбило желание экспериментировать. – В общем, у твоего… не-отца, – он снова замялся.