Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 168 – Екатерина Насута

Вот только… что-то было не так. Очень не так. Я задрала голову. Темно. И не разглядеть. Но… Девочка вывалилась из темноты, чтобы упереться лапами в ствол. Она поднялась на задних, оказавшись едва ли не выше меня.

И завыла.

Протяжно. Долго. Так, словно плакала.

— Нет, – я замотала головой, – ты ошибаешься… Ты, мать его, ошибаешься.

Я цепляюсь за сучок и карабкаюсь, благо трещина тянется едва не до самой земли, есть на что опереться. И опираюсь. И запах становится невыносим.

Резкий.

До тошноты. Он и прикрывает запах крови.

А Молчун здесь. Лежит в расщелине, спиной опираясь на один ствол, ноги положив на другой. Маскхалат делает его почти невидимым. И винтовка здесь же. Он обнимает ее обеими руками.

И улыбается.

— Ты… – Я прижала пальцы к шее. – Какой же ты ублюдок…

Пульса нет. А вот тело теплое, значит, убили не так давно. И главное, на этот раз никаких сломанных шей. Из левой глазницы торчит стальной хвост.

Спица?

Вязальная.

С синим пластиковым кругляшом на конце.

А я понимаю, что попалась.

…Вышел месяц из тумана. Вынул ножик из кармана.

Спицу я не тронула.

И глаза Молчуну закрывать не стала.

…Буду резать, буду бить.

А вот обыскать обыскала.

Связка ключей. Наши, из участка. А вот эти незнакомые. Камешек на нитке. Смятая пятирублевка, остро пахнущая апельсинами.

Кажется, я на апельсины долго не смогу смотреть.

Пустой блистер. Название прочитать удается не с первого раза. Перчатки… И еще одни на руках. Я, сцепив зубы, стянула одну.

Все-таки ему досталось.

Красная шелушащаяся кожа. Распухшие суставы. И белые ребристые ногти. На мизинце и вовсе слез. Шершавые пальцы в мелких трещинах.

— Прости. – Отпустила руку. – Я… разберусь.

Только самой уже не верилось.

Я спрыгнула и огляделась.

Лес. Ночь.

Дождь.

След Молчуна Девочка берет легко. И надо бы за Бекшеевым вернуться, только… пусть сидит. На пару часов еще сил хватит, а там… в жизни не поверю, что Тихоня отсидится.

Или Сапожник.

Да и госпожа Бекшеева должна тревогу поднять, особенно когда машину сгоревшую найдут. А ее найдут. И хорошо бы раньше, чем позже.

Мы шли.

Сквозь лес. По следу. Снова. И земля чавкала под ногами, а за шиворот лилась вода. Мокрая одежда липла к телу, натирая и раздирая кожу.

Неважно.

Это уже давно неважно. Главное, что вот он, вьется по земле.

Хутор Яжинского.

И снова дым.

Дым сейчас уходит к морю. А небо становится яснее. Глядишь, и луна покажется. А места знакомые. До боли знакомые.

И человек.

Он сидел на камушке, скрестивши ноги, и высокие рыбацкие сапоги его блестели от воды. И куртка тоже блестела. И спицы в руках. Спицы скользили, перекидывая друг другу петли, а желтый шерстяной шарик прыгал в складке куртки, но вырваться на волю не мог.

Кто ж ему позволит.

…Все равно тебе водить.

Тебе.

Водить.

— Да выходи уже. – Голос у Лютика был сипловатым и вечно простуженным каким-то. – И не дуркуй… может, меня и подстрелишь, но и остальные сдохнут.

Он воткнул спицы в клубок и поднял хорошо знакомую черную коробку взрывателя.

— Нажму вот кнопочку, и все…

В город.

Я закрыла глаза, дотягиваясь до Девочки. В город иди. Предупреди… запомни. Приведи. Место. Место запомни, потому что, чувствую, где-то здесь вход.

А потом вышла к нему.

И задала вопрос:

— И чего ради все это?