Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 165 – Екатерина Насута

Я.

Кровь.

Это не больно. Почти. У измененных и ощущения меняются. Он старался пить осторожно, не проливая ни капли. И… и это уже много.

Одинцова, помнится, в первый раз все-таки вырвало. А Бекшеев справился.

— Хватит. – Он перехватил мне руку платком, пусть грязным и мокрым, как сам Бекшеев, но этот его жест умилил до крайности.

Раны на нас затягиваются быстро.

И платок не особо нужен. Но почему бы и нет.

Вернуться…

И вправду поднять тревогу. Найти тех, кто спускался… ладно, хоть когда-то спускался, лет двадцать или тридцать назад. Блокировать берег. Подать сигнал на землю, чтобы перехватывали лодки.

Устроить охоту по всем правилам.

Но…

Время.

Они не доживут.

А я себе не прощу этой потери. Я уже не знаю, как… столько лет ведь рядом. Бок о бок. И я должна была бы заметить. Почуять. Хоть что-то.

А я?

Молчун, высокий и молчаливый, под стать кличке, вечно горбился, словно стараясь стать меньше. Ступал тихо, но этим и не отличался от прочих. Он носил вязаный свитер, Лютиком связанный из остатков пряжи, а потому весь какой-то рябой. Молчун стригся коротко.

И ненавидел писать.

— Погоди. – Я замерла. – Это не может быть он.

— Ч-что? – Бекшеев отряхнулся. – Такое чувство… не знаю… Как будто я запрещенки хлебнул.

— Ее самой, – успокоила я. – Молчун ненавидел писанину. У него артрит. Руки. Пальцы плохо слушались. А ты говорил, письма.

Или не то что-то с письмами? Почерк ведь должны были сверить сразу. Хотя его подделать недолго. Или изменить при желании.

— Напечатанные. На машинке. – Бекшеев потряс головой. – Бежать хочется… или еще что. Оно всегда так?

— Первая волна.

— И надолго?

— От трех часов и выше. Во многом зависит от дозы. И силы. И…

На машинке.

Письма.

Перчатки. Молчун их не снимал. Разные. Иногда – с обрезанными пальцами, но так, что выглядывали лишь кончики. Синюшные ногти, темные подушечки. Но со спицами он управлялся ловко.

И с винтовкой.

С машинкой печатной? Тоже управился бы. Да и с письмом. Ненависть ненавистью, но, если нужно, сделал бы.

— Идем? – Я посмотрела наверх.

Бесполезно.

Я… не чую. Да и Молчун достаточно опытен, чтобы зайти против ветра. У него своя охота. Тихая. Скрытная. С лежками, которые он наверняка присмотрел заранее.

— К хутору? – Бекшеев стянул пальто и пояснил: – Мокрое. Тяжелое. Мешает.

А замерзнуть в ближайшее время ему не грозит. Правда, потом отходняк словит, но тут уж дожить бы до светлого этого момента.

И мы пошли.

Что сказать.

Лес. Мокрый. Зимний. Пропитанный сыростью. Накопивший ее под подушками мхов. Укрывший этими коврами что ямины, что камни, что корни.

Но идем.

Я чувствую направление. И запахи. Бекшеева. У него хороший. Не раздражает. Девочки. Мокрая шерсть и кровь. Осколком поранило, но рана почти затянулась.

Псина.

Кора. Камень. Дым. Дым вплетается в ковер ароматов, вытесняя прочие, сугубо лесные запахи. И я замедляю ход. Бекшеев сам подстраивается.

Дышит он ровно. И хромать почти перестал. Оно, конечно, временно, как бы потом вовсе не помер… Потом – будет потом.

— Что? – Он тоже щурится и всматривается в темноту, которая с каждой минутой все кромешней.

Ночь ныне самая что ни на есть подходящая для охоты.

Для моей охоты.

А вот Молчуну придется тяжко. Небо затянуто тучами, ни луны, ни даже звезд. Да и лес тут хороший, густой. Но дальше начинается открытое пространство. И там бы я устроила лежку.