Онлайн книга «Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи»
|
Послесловие …был самоучка по культуре и по натуре – робинзон, чему в реальной конъюнктуре едва ли сыщется резон. Жизнь учителя, ученого, переводчика Г. Л. Лаббе-Делонда в России, его отношения с коллегами, дружба с выдающимися личностями своего времени, прославившими отечественную филологию, – сюжет, достойный внимания. Мы не собирались писать о Делонде и углубляться в историю понятий, связанных с рецепцией лингвистических идей и переводоведением в России. Каемся: изначально мы не видели в биографии учителя, упомянутого Н. И. Гречем, ничего интересного. Среди преподавателей того времени было много людей, известных своей общей эрудицией и знанием иностранных языков. Кругозор и знакомство с известными в то время фигурами – недостаточный повод изучать биографию человека и делать его героем книги. Однако, как нам кажется, наша игра в бисер имела смысл уже потому, что позволила обнаружить множество интересных подробностей, касающихся собственно языка эпохи, восприятия российскими литераторами концепций поэтической прозы и появления в России «живописной прозы», роли иностранцев в становлении филологической терминологии и совершенствовании методики. К сожалению, многие периоды жизни Делонда не были описаны нами по объективным причинам: не было доступа к архивам тех городов, в которых он жил некоторое время, а именно к архивам Украины. Именно там в 1820‑е гг. складывалась концепция живописной прозы, а позже сформировалась Харьковская лингвистическая школа. Образ жизни Делонда – это образ жизни талантливого самоучки, «устного человека», для которого «бескорыстный смысл знания»[708] ценен сам по себе. Мы уже привыкли к разговорам о писателях «первого» и «второго» ряда, о литературных произведениях «второго ряда», которые умирают вместе со своей эпохой. Однако к истории филологии неприложимо деление на «ряды», тем более когда речь идет о науке XVIII – начала XIX в. Совсем недавно грамматика А. Л. Шлёцера считалась «мифом», грамматика М. Шванвица – «курьезом», а грамматика В. Адодурова – «несовершенной», но XX в. изменил наше восприятие этого периода, потому что у старых текстов появились читатели[709]. Мы думаем, что наша книга позволит включить в историю петербургской русистики новую фигуру – одного из тех, кто создавал пространство общего знания. |