Онлайн книга «Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи»
|
Главным же трудом, прославившим Жирара в XVIII в., стал его трактат о синонимах «Точность французского языка» (La Justesse de la langue françoise, ou les différentes significations des mots qui passent pour synonymes, 1718), переиздававшийся в 1736 и 1740 гг. под названием «Синонимы французского языка» (Synonymes françois: leurs différentes significations, et le choix qu’il en faut faire pour parler avec justesse). Интерес к синонимам во Франции разгорелся с новой силой еще в XVII в. Тогда о них писали грамматисты – К. Ф. де Вожла, Д. Буур, Ж. Менаж – и даже такие писатели, как Фенелон и Лабрюйер. Пик популярности синонимии пришелся, однако, на XVIII в., когда «анализ синонимов и составление словарей стали модой, если даже не всеобщей светской игрой»[671]. Во многом это заслуга Жирара, заложившего основы современного подхода к описанию синонимов в своей книге, обретшей невероятную популярность и подражателей во всей Европе, включая Германию, Англию, а в конце XVIII в. – в России[672]. Объяснить увлечение синонимией можно стремлением французов утвердить превосходство родного языка над латынью и закрепить его статус в качестве общеевропейского и совершенного языка[673] – будь то в понимании, например, Ривароля («Об универсальности французского языка», 1784) или, ранее, Буура, о чьих взглядах на язык будет сказано ниже. Распространившийся благодаря Жирару тезис о том, что не существует абсолютных синонимов[674], в свою очередь, отлично сочетался с обязательным для того времени требованием добиваться от речи и текста максимальной ясности (clarté) и точности (justesse и précision). Вычленяя и описывая тонкие различия между синонимами, грамматисты, энциклопедисты и писатели (нередко все эти начала сходились в одном человеке – достаточно вспомнить пример Вольтера, Дидро и даже Жокура, пытавшегося сделать из «Энциклопедии» художественное произведение[675]) вели ту же работу по разработке национального языка, которая кипела в литературных и переводческих кругах. Синонимия затрагивала такие популярные в то время сферы, как риторика, литература и перевод, которыми интересовались во многих странах. Поэтому ученые и литераторы в других европейских державах, также претендующих на первенство в области политики и культуры, не могли оставить успехи французов без внимания и ответа. В Россию идеи Жирара о синонимах, языках и даже орфографии[676] проникли почти сразу же благодаря Тредиаковскому, который лично познакомился с аббатом и сразу подпал под его обаяние во время поездки во Францию. Влияние француза прослеживается во многих его работах: «Слове о богатом, различном, искусном и несходственном витийстве», «Разговоре между чужестранным человеком и российским об ортографии старинной и новой и о всем что принадлежит к сей материи», «О витийстве» и др. Однако из‑за непростых отношений Тредиаковского с Церковью, высшим обществом и властью, а также взятого у нас в то время курса на немецкую научную мысль гений Жирара был признан только в конце XVIII в.[677]. В XIX в. наиболее яркий пример влияния Жирара и «Энциклопедии» в России прослеживается в «Опыте российского сословника» (1783) Д. И. Фонвизина[678]. Интерес к синонимам тогда неуклонно рос, в литературных журналах (например, в «Журнале российской словесности») публиковались переводы статей из «Энциклопедии» и предлагался самостоятельный анализ русских синонимов, предпринимались попытки составления синонимических словарей. В начале XIX в. влияние Жирара уже не подвергалось сомнению: |