Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
Тициано рассмеялся: — Надеюсь, что нет. Ради тебя. — Она не такая уж плохая. — Она очень упрямая. — По-моему, вас таких двое. — Возможно. Но она – больше. Он сразу сказал, что скучает по Венеции, что хотел бы перебраться, время от времени ищет квартиру – но ничего не выходит, – и что Местре, в общем-то, все еще кажется ему полноценным городом, пусть и очень непростым: «Зато здесь отлично делают моцареллу ин карроцца». Он выбрал последний этаж, хотя лифт вечно ломается и ноги уже не те, что раньше: «Зато из окна я вижу Понте-делла-Либерта, за ним – лагуну, а в ясные дни показывается Мурано». — Ты бывал в музее? Ваши работы великолепны. Ты можешь ими гордиться. — Я не был на Мурано много лет. — Елена тоже долго туда не ездила. Но теперь ходит в музей каждую неделю. Может, надеется тебя встретить. — Мне грустно туда ходить. Оказаться в музее при жизни… Неужели я и вправду так стар? Это все равно что сказать: будущего у тебя больше нет, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. — Черчилль однажды сказал: «Мы пережили худшее – с чего бы нам бояться будущего?» — У тебя тоже пунктик на Черчилля? — Догадайся, от кого. Он оттаивал все больше – рассказывал и рассказывал: об их совместной жизни, о ночи высокой воды и «Цветных стеклах», о Сан-Джакомо и Фениче, о Театро-Верде, потом – о Клаудио, к которому до сих пор относится с уважением, и об Улиссе, который ему совершенно не по душе, – пока не упомянул Марту, как катал ее по снегу, – но осекся, словно испугавшись, что сделает мне больно, и спросил: — Можно я расскажу и о ней? Или тебе тяжело это слышать? — Нет, все нормально. Это моя мама. Может, я за этим и пришла. — У меня не было детей, и Марта – самое близкое к дочери, что у меня было. – Он надолго замолчал. – Елене об этом говорить еще тяжелее, чем мне. — Да. — Я и сам не могу, знаешь. Он расчувствовался. Иначе и быть не могло. Марта, этот воробышек с веснушками. — Мы делали невероятные вещи, а потом всё разрушили. У нас ничего не осталось. Я даже не знаю, кто виноват и почему так вышло. Мы никогда этого не узнаем. — Я верю, что жизнь идет так, как и должно. — Нет. Должно было быть иначе. — У тебя есть фотографии мамы? Я бы хотела на них посмотреть. Тициано поднялся: — Нет, но, может быть, есть кое-что получше. Сомневаюсь, что Елена тебе это показывала, – раз ты говоришь, что она так замкнута, – а может, у нее и нет этого… Я перевел запись в цифру – непросто это было. Иногда пересматриваю, когда хочу видеть нас такими молодыми… На экране компьютера видео было чуть подпорченным – слишком яркие цвета, оркестр Rondò Veneziano, надпись Canale 5, Венеция восьмидесятых. Совсем юная Елена говорит о стекле – вся сияет от гордости: «Стекло лучше всего рассказывает о том, какой это город, сила и вместе с тем хрупкость, мощь и грация, чудо и форма, огонь и воздух, и вода», – а потом камера берет Тициано – каким же он был худым, темные волосы, – моя мама у него на руках, он крепко ее держит и выдувает стекло, Марта смеется. Запись кончилась. Тициано молчал. Тогда я посмотрела на него и сказала: — Я думаю, Елена все еще нуждается в тебе. — А я думаю, что ничем не могу ей помочь. — Кое-чем – можешь. — Чем же? — Я хочу, чтобы ты снова начал выдувать для нее. Тициано добродушно отнесся к просьбе, которая, должно быть, показалась ему, мягко говоря, нелепой: |