Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 167 – Халлгримур Хельгасон

Малла повернулась и уставилась на него широко открытыми сухими глазами над всеми своими передниками, фартуками и юбками.

— Да? Хельга – твоя дочь?

— Да.

— Ну да. Ты это сказал – и сразу стало видно, что так и есть.

Отец девочки мгновенно пожалел, что рассказал Маульфрид эту тайну, о которой никто, кроме самой матери, не знал. Но сказанного не воротишь, и он предпочел прибавить: это, мол, была вспышка минутной страсти, точнее, даже две. Мол, девушка буквально затащила его на себя, без слов, причем не единожды, а дважды, в первый раз в сеннике, во второй – в сугробе. Она решила зачать от него ребенка, чтоб не забеременеть от своего мучителя – работника на тамошнем хуторе, очевидно, безраздельно властвовавшего в лачужке и считавшего девушку своей собственностью. Ей удалось сбежать, и она объявилась на пороге этого дома уже беременной, а потом за ней пришел мучитель. Благодаря хитрости и удаче Гест уговорил Магнуса Пустолодочного выбить оудальсфьордца вон с хутора, и больше он там не появлялся.

— Она тебя любит?

— А? Кто? – не понял Гест.

— Ну, эта… немая.

Никто до сих пор не знал, какое у Красы Ангельской имя в действительности. Вопрос застал Геста врасплох: он раньше об этом никогда не задумывался.

— Нет, вряд ли. А ты зачем спросила?

— А как, по-твоему, почему она здесь?

— Ей было некуда идти. А иначе ей пришлось бы скитаться по разным сислам.

— Ты так уверен? Я видела, как она на тебя смотрит.

Краса Ангельская влюблена в него? Такая возможность ему и в голову не приходила. Значит, счастье, в конечном итоге, все же здесь, под одной с ним крышей, в кровати через проход? И если она немая – то он в такой же степени слепой? Он от нее отрекся… может, он подавил свои чувства к ней от страха, что всплывут все его постельные подвиги и что он кого-то обрюхатил? А может, в ту пору зрение ему исказила интрижка с Сусанной?

А сейчас?

Он ушел от разговора с Маллой-мамой в бадстову, медленно ступил на половицы и взглянул на девушку-женщину, сидящую на краешке своей кровати с вязанием и с открытой на коленях книгой, в которую она время от времени посматривала. Он рассматривал ее подобно человеку, разглядывающему ценную монету, которой владеет, но которую до этих пор считал фальшивой, а сейчас ее подлинность подтвердили. Она подняла глаза, и их взгляды ненадолго встретились, нет, что за вздор, он никогда на ней не женится, так решил какой-то сход на верхнем этаже его сознания, и это решение было непоколебимым и уж тем более не подлежало обжалованию более низменных инстинктов. Он положил этому конец, спросив:

— Она заснула?

Глухонемая прочитала движения его губ, повернулась и послала ласковую улыбку под скат крыши, где лежала их дочь во власти сна.

И все-таки его посетила эта мысль: что он и она – супруги. Наверно, так оно и есть, ведь у них общий ребенок. Он был не совсем неподготовлен к тому, что сказала ему Маульфрид в первый солнечный день этого лета, при южном ветре у новых бельевых веревок на Старом хуторе, которыми им иногда давали попользоваться. Позади нее мотались на ветру посеревшие подгузники и основательно состарившееся постельное белье – а она говорила:

— Женись на ней, и все тут. Так для всех будет лучше.

А позже весной произошло вот какое событие: в Перстовую реку заплыла акула и стала продвигаться вверх по течению к Перстовому озеру с неистовым шумом и плеском. Ее плавник днями напролет рассекал волны, внушая людям страх: это посчитали недобрым предзнаменованием.