Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 165 – Халлгримур Хельгасон

— У нас к лету дом будет.

— Дом? К лету?

— Да. И во всех комнатах будет солнце, – насмешливо выпалил парень.

Краса Ангельская подняла глаза от псалмовника, который перечитывала от корки до корки, лежа на кровати, а хлопотливая Малла избочилась, извернулась, протиснулась мимо Лауси, Геста, Ольгейра и малютки Хельги в угол к Грандвёр и забила конопатку: вереск и березовую щепу – под две самые дальние доски над кроватью старухи.

— Прости, Грандвёр, родная. Но это чтоб сырости не было. А попозже я еще принесу, мне Магнус вчера еще такую охапку обещал.

— Магнус Пустолодочный? – спросила старуха.

— Да.

— Берегись его.

— Ишь ты! Почему это?

— Он на женщин бросается как бык разъяренный.

— Магнус-то? – удивилась Маульфрид, отряхивая травяную труху с покрывала Грандвёр и собственной юбки. – Я знаю только, что он глуп, как теленок, а вот чтоб он в чем-то был как бык, для меня новость.

— Всякую пустоту заполняет зло, – пробормотала старуха.

Грандвёр явно извлекла максимум пользы из своего долгого лежания в постели, многолетнего молчания. А с тех пор, как в Прибрежном поселилась Малла-мама, старуха стала общительнее, или даже веселее, ей явно нравилось, как с ней обращается Маульфрид. Новая хозяйка упреждала все ее желания, не оставляла ее долго лежать, когда она справила нужду, и после этого подмывала ее специальной очищенной ватой «для больных», а кашу ей давала умеренно теплую, «теплоты рта», как выражалась старуха.

Так что Грандвёр перестала обжигать себе губы и язык, и, видимо, в этом крылась главная причина ее теперешней разговорчивости. А еще ее пролежни подсохли, когда новая экономка смекнула проковырять в матрасе под ней дырку и положить туда какую-то воздушную подушку, чтоб зад и поясница дышали, а под черные от ссадин пятки подложила кольца из ваты, которые сама искусно смастерила. Потом она распутала узел седых волос, сидевший на голове старухи десятилетиями, – эта работа заняла целых два дня, – расчесала ее волосы со спиртом, а после красиво заплела в две косы, свешивающиеся на подушку.

— Ты у меня камень из головы выпутала, – вздохнула лежачая старушка.

Когда Лауси увидел ее в постели с такой красивой прической, он не удержался и спросил, не ждет ли она к себе в гости Смерть. Грандвёр ответила на это висой:

Лауси направлялся в свою кровать, но на один нелепый миг его ошарашили эти рифмы, и он с удивлением посмотрел на лежачую: «И кто только стихами не говорит!» – а затем отвернулся к собственной постели и еле слышно испустил ветры в сторону старухи. Маульфрид скрылась в кухне, а Гест слушал этот разговор с бортика своей кровати и отметил про себя фразу «на женщин бросается как бык». Сыщик в его душе задался вопросом, не может ли Магнус Пустолодочный быть виновным в гибели Сельмины, и вспомнил его лицо на месте преступления, омытое светом фонаря в его собственной руке.

Как уже было сказано, Гест изменился. Сам ли он предал свою любовь или любовь предала его – но надежду у него вырвали, словно зуб клещами. Он стал лишенным надежды, что по-другому называется «повзрослеть».

Когда сердце остывает – тогда для насмешливости раздолье.

Сейчас в его грудной полости, справа, напротив верного доброго «мотора», образовался эдакий морозильник, из которого он мог в любой момент извлекать остроумные ответы и всякие кунстштюки, которые в этом холодильнике горечи всегда сохранялись свежими. Нашего героя насквозь пронзили – и сейчас он видел жизнь насквозь, прозревал суть вещей и людей – черта-ядовитика, сидящего внутри. А этот нечистик был хорошо откормлен на раздорах и черно лоснился.