Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 169 – Халлгримур Хельгасон

За фьордом росла Эвигерова фабрика, шестьсот квадратных метров половиц, самое большое здание в стране! Сейчас у нее было уже целых три этажа, не хватало только крыши, а для нее ожидали больших стропил, которые должны были привезти из Норвегии со следующим грузовым судном. Также большой интерес вызывали диковинки, предназначенные заполнить огромное здание: рыбьежирные бочки, мешки с мукой, установки для отжима рыбы (а что это?), конвейерные ленты (а это что?), а также электрические фонари, электричество для которых должен был производить особый паровой агрегат, работающий от котла, который топился углем. Электричество местным жителям было знакомо большей частью понаслышке. Правда, в одну осень Сёдаль установил у себя на сельдезасолочной базе такое чудо, но свет там вырабатывал маленький громыхливый лодочный мотор, так что девушки-засольщицы не могли сказать, что хуже: работать в сентябрьской темнотище и тишине, или при ярком свете и оглушительном шуме. Ситуация улучшилась после того, как Сёдаль велел упрятать распроклятый моторище в ящик из толстых досок, зато лампочка горела всего лишь неделю, а ее товарки из той же упаковки оказались все с браком.

В ожидании стропил Гесту поручили покрасить окна снаружи и изнутри густым белым лаком на смоляной основе, а окон было пятьдесят девять штук! В тех местах покраска домов была интересным новшеством – еще одним признаком того, что люди понемногу выбираются из бескрасочной природы в многоцветье возможностей: из гнетущего в грядущее. Нанося на дерево краску, человек как бы говорит: теперь оно принадлежит мне и больше не является частью природы. Те, кому доводилось побывать в кабинете Бууса, выкрашенном блестящей ярко-розовой краской, потом говорили, что как будто посидели в меблированном чреве своей покойной матери.

Во время перерыва на кофе исландцы разговаривали об акуле в Перстовом озере, а норвежцы, узнав об этом, рассмеялись и предположили, что, наверно, акула так соскучилась по своим ловцам, что даже заплыла к ним домой. В исландских народных поверьях они явно ничего не смыслили.

В конце июня появились двое гриндавикцев, «Южные лебеди», и заняли крайнюю кровать, как и в прошлом году. Как и прежде, они были немногословны, но сказали, что нанялись к Сёдалю на новую бондарную фабрику, которая вот-вот должна была открыться. Поначалу они проходили обучение у бондаря-норвежца. Эти белоголовые юноши с чистыми лицами так изящно перемещались по дому, так незаметно отходили ко сну, раньше всех уходили и позже всех возвращались – большерукие тихие лебеди.

Но все же нашего героя обуяло возмущение, когда один из них, Сванлёйг, на второй день после возвращения извлек из своей котомки красиво расшитый шейный платок из дорогой хлопковой материи и вручил юной матери на серединной кровати – той самой, для которой он прошлым летом сделал такое хорошее дно. Краса Ангельская то краснела, то бледнела, словно фонарь на новом сегюльнесском маяке, молниеносно поднесла платок к носу, а потом поспешно спрятала к себе под подушку и отвесила восемь поклонов. Юный лебедь зарделся таким же румянцем, но после этого немедленно повернулся к своей постели, не говоря ни слова. Гест, как и другие домочадцы, наблюдал за этим, и атмосфера в бадстове стала наэлектризованной от того, что сейчас южанин сделал первый шаг к сватовству. Краса Ангельская обращалась с платком бережно, Гест видел, как одной светлой ночью она спала, положив его под щеку, а утром аккуратно сложила его, словно он был не чем иным, как свидетельством о ее жизни.