Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 164 – Халлгримур Хельгасон

Присутствие Маллы-мамы сказалось на нашем герое благотворно, но эффект от него был краткий, он натянул на голову зиму и поплыл в темноте на тот берег фьорда, в возводящийся там замок, и окунулся в работу, засучив рукава на своих помертвелых руках.

Гест работал в бригаде Эвигеровых строителей, которые трудились всю зиму, возводили стену из импортного красного кирпича, сколачивали лестницы, подоконники, дверные косяки, настилали полы. Путь молоткам освещали газовые фонари. Во время всех перерывов на кофе норвежцы молчали на трех различных диалектах, и он так ни с кем и не познакомился, а думать он ни о чем не мог, кроме Анны, мысленно писал ей письма, которые так и не стал поверять бумаге, любовные письма, гневные письма, длиннющие юридические объяснительные с отсылками к человеческой психике и логике сердца. Он так сильно любил ее, что не мог объяснить самому себе, почему расстался с ней так холодно и резко. Он сутками напролет молчал, глотал дневной свет, словно лекарство-пустышку, ему стало безразлично все и вся.

— Что это вы на том берегу мастерите? – как-то раз спросил Лауси, провожая юношу на работу взглядом. Старый фермер-плотник стал близорук и уже не видел, что творится на другом берегу фьорда, но интуитивно, а также по запаху от свитера парня, понимал, что там возводится что-то масштабное.

— Селедочную фабрику строим. Самую большую во всей Скандинавии. Там сельдетопка будет, и все станут в муку перемалывать, а не в бочки засаливать, как у нас на Косе. Они говорят, за этим будущее. Селедочная мука в мешках.

— Да что ты говоришь! И где же ее строят?

— На нашей бывшей земле, в Нижнем Обвале. Я эту землю им продал. Братьям Эвигерам.

— Ты продал… Ты им продал нашу землю?

— Да.

Тут Гест собрался было поднять матрас и достать из-под него документ – договор купли-продажи, по-прежнему хранившийся на дне кровати, и ткнуть фермера в его собственную подпись, – но не стал. Лауси взглянул на него и произнес с некоторым бессилием в голосе:

— И ты смог продать им нашу землю?

— Да. Ты же продавать не хотел, так что продал я.

Эта фраза оказалась полной неожиданностью для самого говорящего. Он так никогда не думал. Сейчас его язык сосвоевольничал, подтвердив закон: самую удачную строчку сочиняет само стихотворение. Ибо это единственное, что было правдой во всем этом деле, которое, несмотря на многочисленные документы и договоренности, по-прежнему было темным и туманным, как эта неопределенность, висящая над хутором, на море за фьордом, в окрестных горах, в домах, которые строились, а может, и не строились – правда, которая была всего лишь одной из многих, но, видимо, точнее всего отражала суть дела. Гест почувствовал, как у него забилось сердце (значит, ему все-таки не наплевать), он с нетерпением ждал, что скажет старик. После недолгого молчания Лауси спросил:

— А за сколько?

— За мечту выбиться в люди, провести брачную ночь в отдельной комнате, за кухню без дыма, нужник с крышей и сиденьем.

— Да? И где же эта мечта сбудется?

— Воздвигнется здесь. Я так надеюсь.

Несмотря на нервность, такой тон был для Геста внове: эдакий беспечный, нигилистичный тон – мол, нате вам! – и этим он так огорошил старика, что тот больше ни о чем не спрашивал. Но этот разговор уловила переводческая машинка Маллы, и женщина встряла в разговор, с полным подолом конопатки: