Книга Осень в Российской империи, страница 161 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

Осадки, хоть к какому-то утешению Фалька, ограничивались слабой холодной моросью, однако все равно ни малейшего удовольствия от вылазки за город он не испытывал.

— Ну что, пойдемте? — спросил у него Чернов. Василий Оттович пожал плечами и последовал за актером, чавкающим сапогами по грязи. Листья здесь почти облетели, а потому вид голых деревьев вперемежку с деревянными и каменными надгробьями, меж которых пролегали прямые, но размокшие тропинки, взгляд доктора отнюдь не ласкал. Когда Марк Евгеньевич потянулся за фляжкой во внутреннем кармане плаща, Фальк перевел на него взгляд, полный такой укоризны, что Чернов почел за лучшее бросить эту затею.

У съемочной площадки их встретили уже собравшиеся киношники. И, судя по возбужденным голосам, спорящим на повышенных тонах, утро у них снова не задалось.

— Юрий Эрастович, миленький, отпустите же меня, прошу! — умолял высокий, почти фальцетный женский голос. — После такого… Да на мокрую землю… Не хочу! Я заболею! Поймаю чахотку или воспаление легких, а похоронят меня прямо здесь!

Фальк успел составить мнение, что большинство актрис — дамы исключительно вздорные и темпераментные. Однако Алла Ночная (а это, несомненно, была она — с костюмершей ее спутать было сложно) под сей типаж не подходила. Выглядела она натурально испуганной, а вместо призвания кар небесных на голову режиссера или даже просто ухода по-английски продолжала пытаться объяснить свои страхи.

— Алла, ну что вы, позвольте, словно малое дитя? — отвечал ей, очевидно, Столяров. — Как вы не понимаете? Бархат? На могиле? Да нас же на смех поднимут! Зритель никогда в такое не поверит, сочтет нежизнеподобным!

— А о чем спор, господа? — поинтересовался Чернов, подойдя к ним.

— Марк Евгеньевич, явились! — воскликнул режиссер. — Даже без опоздания! Да вот, поглядите! Алла привезла алый бархат, дабы накрыть могилу и возлежать на нем. Видите ли, мокрая земля дурно влияет на ее здоровье!

— Позвольте заметить, как врачу, что лежание на мокрой земле поздней осенью действительно дурно влияет на здоровье, — сказал Фальк. — И если я правильно понимаю вашу аргументацию, то вы считаете, что зритель с пониманием воспримет наличие призрака покойной, но не то, что сей фантазм возлежит на бархатном ложе?

Столяров обернулся к нему, впервые обратив внимание на доктора, удивленно похлопал глазами, а затем громко вопросил:

— А вы, позвольте спросить, вообще кто? Как вы здесь оказались?

— Это мой добрый знакомый, Василий Оттович Фальк, — бросился объяснять Чернов. — Выдающийся врач, а на досуге увлекается расследованием таинственных историй вроде нашей…

— Вовсе я этим не увлекаюсь, — проворчал доктор.

— Если уж кто и сможет успокоить наши нервы, так это он! — гордо закончил Марк Евгеньевич.

— Я не столь в этом уверена, — сказала Алла Ночная. — Бархат — это, знаете ли, лишь часть истории. Вы полюбуйтесь, что мы нашли с утра на нашем кресте!

Она трясущейся рукой протянула Чернову и Фальку клочок бумаги. На нем грубым и расплывшимся от влаги, но все-таки различимым почерком было написано: «Здесь покоится раба Божия Алла».

— Чепуха какая-то! — воскликнул Чернов. — Как эта бумажка оказалась на кресте? И что говорит Никитенко?

— Ничего не говорит! — снова вступил в разговор Столяров. — Этот мерзавец сбежал! Взял деньги и исчез!