Книга Этикет для убийц и влюбленных, страница 128 – Анна Фицджеральд Хили

Я стою как вкопанная, пока мой очаровательный, рыцарственный и психически больной (?) возлюбленный подметает осколки, крутясь возле моих ног. Я разглядываю его прищуренными глазами. Думаю о степени его порочности, когда он озабоченно улыбается мне и идет обратно в гостиную. Руки у меня трясутся, когда я достаю из-под раковины коробку с уликами. Дрожь так сильна, что я рассыпаю по полу часть бумаг и роняю платок Тедди. Я наклоняюсь, чтобы собрать их, и рассматриваю самую глупую в мире монограмму. Мой взгляд переходит со статьи, присланной Дебби, на платок и обратно.

— Как же это забавно! – Я смеюсь от изумления, смешанного с облегчением.

— Дорогая, ты…

— Ничего-ничего, – рассеянно откликаюсь я.

Убираю фотокопии обратно в коробку, прячу платок в карман, потом открываю и закрываю хлебницу. Подлив бурбон в две фарфоровые чашки, несу поднос в гостиную. Я застаю Эйвери на коленях у камина, неровная кладка которого покрыта многолетней копотью. Он подкладывает дрова к тлеющим поленьям. Я сажусь на потертый кожаный диван и слежу за тенями, пробегающими по его лицу.

— Тебе один кусок или два? – спрашиваю я, берясь за сахарницу и щипцы. Голос звучит ровно и бесстрастно, но меня выдает рука. Звон фарфора эхом разносится по комнате.

— Один. – Эйвери садится на плетеный коврик у камина и озабоченно смотрит на меня: – С тобой все хорошо?

— Я могла бы убить тебя, – говорю я, роняя в чашку кубик сахара и добавляя сверху сливки.

— Правда? Как? – До чего выразительна его вскинутая бровь.

Я передаю ему чашку, а сама откидываюсь на спинку дивана. Я налила себе слишком много «Эрл Грея» – до самых краев.

— Ты нарушил все правила, Эйвери. Признаешь ли ты себя виновным?

— Очевидно, сначала я должен узнать, какие обвинения против меня выдвигают, – отвечает он без особого интереса, как будто речь идет о погоде.

— Я даю тебе девять из десяти за исполнение, семь из десяти за творческий подход и десять из десяти за все это безумие. – Мои слова льются холодным и отстраненным потоком. – Я знаю, что это ты убил Гертруду, и догадываюсь, как и почему, но не могу понять, зачем тебе вздумалось впутывать в это меня. – Ощущая на языке смесь бергамота, ванили и бурбона, я смотрю на него поверх ободка чашки. – Объясняется все, кроме этого.

— Билли, я просто не могу, когда ты творишь такое. – Эйвери пытается придать себе мрачный и проникновенный вид, но я вижу веселье в глубине его глаз. Он ждал этого. – Я теряюсь, когда тебе в голову приходит сотня идей одновременно. Если мы хотим во всем разобраться – а это явно следует сделать, – то надо действовать по порядку. Может, вернемся к самому началу?

— О, мне так неприятно доставлять тебе неудобства. – Сделав еще глоток, я смотрю на него сквозь пар, вьющийся над чашкой. – Первое и основное: это была игра. Шахматы слишком скучны, криббедж старомоден, шарады примитивны, и ты придумал нечто более увлекательное. Более… поглощающее. Игра начинается с поцелуя. Пристального взгляда. Удивленной улыбки. Ты не ждал, что она окажется умна. Думал, она будет такой же скучной, как все, но никогда еще ты не ошибался сильнее.