Книга Золотое проклятье, страница 140 – Мэри Уэбб

Ей поднесли букет цветов и протянули таз с водой. Сделав свой выбор, она обмакнула букет в воду и ударила им по лицу избранника. Все засмеялись.

Ну конечно, Джансис выбрала Гедеона, который подошел к ней последним: хотел сполна насладиться тем, как другие разочарованно опускают голову и отходят в сторонку. Да, она шлепнула его по лицу мокрым букетом и рассмеялась своим милым серебряным смехом. Он на руках спустил ее на пол, что было предусмотрено правилами игры, и поцеловал – что не было предусмотрено.

А теперь я сидела и думала, как скверно все обернулось, словно она окропила его водой в знак того, что в конце концов увлечет за собой в озеро, где он примет свое покаяние и смерть в канун следующей августовской ярмарки. Я вздохнула: все мы игрушки Творца, значит на то была Его воля. Еще я вспомнила, как Гедеон выиграл гинею в состязании по свисту. Он отлично свистел, любую мелодию выводил звонко и чисто и умел сохранять серьезное лицо, несмотря на дурачества шута, который пытался рассмешить свистунов. Если речь шла о деньгах, Гедеон рьяно брался за дело, и ничто на свете не могло заставить его улыбнуться. Бегилди тоже свистел хорошо, но его коньком было состязание зевунов, где главным соперником всегда выступал старый дед Каллард. Бегилди не пропускал ни одной ярмарки, к большому неудовольствию Секстона, который считал ярмарку церковным праздником, куда нет ходу богопротивным колдунам, и лично следил за порядком, как будто был там самым главным.

От этих воспоминаний мое сердце больно сжималось. Что может быть горше, чем память о невозвратных веселых деньках? То и дело вздыхаешь: «Ах, тогда ведь тот или этот был еще жив». И вспоминаешь себя – как искренне радовался, как громко смеялся любой глупой шутке, даже если она касалась вещей серьезных и страшных. Невольно вспомнишь, как тот, кто со смехом тогда говорил про озноб и гусиную кожу: «Знать, гусыня прошла по могилке моей!», давно уж лежит в земле. Вот почему слезы текли у меня, когда я думала о прошлогодней ярмарке, а не о смерти Гедеона. Слишком странным, непостижимым для обычного разумения был его конец: он умер не в своей постели и не по вине какой-то сторонней силы – он сам, по собственной воле, ушел в туман и навсегда исчез. И то, что мы его не нашли, казалось мне оправданным завершением жизни, где не было места простым, беззаботным, приятным человеческим мыслям и чувствам. Он никем и ничем не хотел себя связывать, не считался даже с ближайшими родственниками. Единственное, что имело значение для него, – это земля и вода, та основа, на которой он строил жизнь согласно своим представлениям. Камень, волны, тяжелая, неподатливая земля, деревья, стонущие, но не сдающиеся под натиском бури, – все они были ему сродни, хоть он их не любил. Он ими овладевал, подчинял их, присваивал. И пока упивался своей властью над ними, сам не заметил, как оказался во власти разбойников, ибо они исподволь завладели им и сделали своим рабом. Я думаю, он не мог умереть как обычный человек, чтоб его положили в яму, засыпали землей и придавили могильным камнем. Нет. Ему нужен был простор и полная свобода от всех – блуждать сколько хочется среди подводных течений на озере или среди своих полей и лесов. Как можно такое оплакивать? Можно ли оплакивать молнию или внезапный ливень? Нет. И только если я вспоминала те редкие случаи, когда он чувствовал свое бессилие, мне делалось жалко его до слез, – если, скажем, я вспоминала, как он закрыл лицо согнутой в локте рукой и заплакал.