Книга Золотое проклятье, страница 142 – Мэри Уэбб

Дома я собрала всех овец и свиней, коров и волов и, усевшись верхом на Бендиго, погнала их на ярмарку. По счастью, животные меня любили и слушались. Потом я вернулась и усадила своих кур и уток, гусей и индюшек в короба и корзины, погрузила на тачку и покатила туда же. (Я нарочно оставила птиц под замком, чтобы скорее всех переловить.) Люди с изумлением смотрели, как я выезжаю из лесу в сопровождении недовольно блеющей, хрюкающей, мычащей оравы: животным не нравилось идти через лес. Пока мы продвигались вдоль берега, сбоку шли наши темные размытые двойники в неспокойной воде, и я вспомнила вечер, когда хоронили отца, и наши смутные тени в озере. Очистив загоны и сараи от всего живого, я посадила кошку в корзину и заперла дверь. Пусть в доме хозяйничают призраки, подумала я, хоть скопом, хоть поодиночке, начиная с Тимоти, в чью кровь вошла молния. Моя клятва Гедеону теперь не действительна. И мне здесь делать нечего. Зачем оставаться, если я никому тут не нужна? Пора идти своей дорогой. Какой – я сама еще не знала, но полагала, что мой путь одинок. Я собрала кое-какие пожитки с намерением оставить их у мельника, чтобы тот отвез их потом в Лаллингфорд, и налегке, в чем была, прихватив с собой только старую семейную Библию и свою книжку для записей, навсегда покинула ферму, где Сарны жили с незапамятных времен. Тяжело расставаться с землей, которой отдано столько сил, но еще тяжелее было бы остаться. Я содрогалась при мысли о том, как вечером тень от церковного шпиля укажет своим острием на этот прóклятый дом, пройдет над самым глубоким и темным местом на озере – над Гедеоновой могилой.

К тому времени, когда я вернулась на ярмарку, распродажа шла полным ходом, и монеты со звоном падали в оловянную кружку. Желая держаться в стороне от веселого торга, я села на низкую кладбищенскую стену дожидаться, когда все будет кончено и я смогу уйти. Живность мою разбирали охотно. Считалось, что на животных проклятье не переходит, хотя их и пригнали из дурного места. Старого Бендиго забрал пономарь Секстон, а волов купил для своего хозяина отец Молл. Несколько коров досталось Калларду, остальных тоже постепенно раскупали. Свою кошку я отдала Фелене: мне казалось, у нее доброе сердце, несмотря на сомнительную благопристойность – или благодаря ей.

— Нет ли каких вестей о ткаче, Пру? – спросила она.

— Нет, он давно нам не пишет.

— Исключительный человек. Воистину! Он будто слеплен из другого теста, не как все мы. Будто явился к нам из другого мира. Помнишь, мы играли в карты на душу ткача – ты и я? Боюсь, какая-нибудь городская краля уже заграбастала его душеньку!

Пока я с ней говорила – и раньше, пока сидела одна, – я то и дело ловила на себе косые, недобрые взгляды, видела насупленные лбы и поджатые губы; а когда я шла мимо, некоторые поспешно сторонились. С чего бы, гадала я. Хоть и знала, что злые наветы на меня разрастались на дальних хуторах, как сорная трава, и что беда зачастую обращает людей против пострадавшего, ибо люди склонны видеть в несчастье карающую десницу Господню. Однако все это не объясняло той общей враждебности, даже ненависти, которая ранила меня в самое сердце. Я уже где-то писала, что всегда любила людей, и представляла себя доброй девицей на перекрестье дорог с букетом цветов, и хотела подарить свои цветы миру. Но мир, лихой наездник, сшиб меня с ног и втоптал в грязь. Ах, как жестоко в тот день, в середине августа, в пору возмущения воды, мир втоптал меня в грязь!