Книга Золотое проклятье, страница 137 – Мэри Уэбб

Он посмотрел на меня, словно не понимал, о чем я говорю, и произнес:

— Я знаю, почему она взъелась на меня: я посмеялся над ее ребенком. Матери этого не прощают.

Мы немного помолчали, и вдруг Гедеон встрепенулся:

— Слышишь? «Зеленая тропинка»…

Он долго слушал таинственное пение, хотя я так и не услыхала ни звука.

Потом он подался вперед к открытой двери и сказал, что «она» сходит с мола и направляется к дому! Лицо его покрылось испариной, словно его обуял смертный страх. Правда, в такую погоду пот выступал и без всякого страха – было жарко и влажно: наихудшее сочетание в Сарне, где всегда не хватало свежего воздуха из-за низкого берега и вечной сырости. В душные летние вечера вода тонкими ручейками стекала по беленым стенам, и они лоснились, как от множества скользких улиточных дорожек. Над озером поднимался туман; по краям легкий и рваный, он сгущался к середине воды и сбивался в толстые белые кипы, похожие на вороха шерсти. Иногда из толщи тумана вырывался белый завиток, точно взмах платка, а иногда вырастала зыбкая женская фигура. Возможно, этих туманных призраков и видел Гедеон. Они постоянно возникали вдоль мола и вновь исчезали, развеянные легкими дуновениями над водой. В августе, утром и вечером, в Сарне всегда густые туманы, а в тот вечер туман был особенно злой – прошлой ночью на Сарн вылился грозовой дождь, а днем опять стояла удушливая жара. «Злой», говорю я, потому что вообще не люблю туманы, а в том августе они нас совсем одолели: часто и ферма, и лес, и церковь напротив – все тонуло в тумане, словно озерная вода превратилась в молоко, которое поднялось белой пеной и все вокруг затопило.

— Слышишь? Опять, – сказал Гедеон, – «Зеленая тропинка»!

Он говорил так уверенно, что почти убедил меня – почти заставил услышать жалостную песенку. Гедеон сидел в большом кресле с неподвижным и полным тоски взором, точно завороженный (он и был завороженный, по-моему), – и вдруг начал сам подпевать, подняв правую руку в торжественном жесте священника, благословляющего паству, и глядя через открытую дверь на озеро, мол и белые хлопья тумана. Он пел, словно не мог не петь, не мог противиться неведомой силе. У него был красивый раскатистый бас, и, хотя подпевал он сперва очень тихо, голос постепенно окреп и заполнил весь дом. Удивительно, сколько всего ему удалось вложить в простую детскую хороводную песню – и свою былую любовь к Джансис, и мечту дать ей все самое лучшее и отвести ее на бал, как знатную леди, и весь ужас и горечь ее конца, и жалость к ней. Казалось, у него на душе стало легче, покойнее, когда он перестал бороться с собой. Не отводя глаз от двери, он произнес:

— А вот и Джансис. Насквозь вымокла в озере.

Я сказала, что никого не вижу.

— Да ты посмотри, с нее же течет! Вон там и там, всюду лужи, куда ни ступит! Она насквозь мокрая!

Он показал рукой на пол, и верно: в выемках между плитками скопилась вода, как будто озеро просочилось снизу сквозь пол. Я согласилась: ну да, между плитками сыро.

— Посмотри, сколько грязи на ее башмаках! Дно-то илистое. Видишь, как медленно она идет – так же медленно она переступала, когда пряла нить, стоя на той старой прялке с огромным колесом. Джансис еле ноги волочит, тяжело ей идти в мокром платье. Да все в гору, да против воли, да еще и младенца тащи! – И он прибавил встревоженно: – Напрасно я посмеялся над ее ребенком!