Книга Золотое проклятье, страница 143 – Мэри Уэбб

Я раздумывала, не лучше ли мне уйти, не дожидаясь, когда освободятся мои знакомые из Брамтона, обещавшие взять меня в свою повозку, чтобы проехать с ними часть пути до Силвертона. Но если сейчас же уйти, придется всю дорогу идти пешком, а кроме того, пока не распродана вся моя живность, нельзя сосчитать деньги и отдать горшечнику его долю с каждого вырученного шиллинга… Эти два довода убедили меня задержаться.

Ко мне подошла жена мельника миссис Миллер и тихо сказала, что она на ярмарке с самого начала и много чего наслушалась про меня. Слухи старательно распускали Гримбл и Хаглет – один шепнет тут, другой там, один скажет то, другой это, тем заговорщицки кивнет, тем подмигнет или печально вздохнет: «Жаль, молодая была да пригожая», или головой покачает: «Так этого оставить нельзя. Куда смотрит пастор?» Мало-помалу все стали говорить только обо мне – дружно взялись за меня, по словам миссис Миллер, – едва им наскучило обсуждать страшную смерть Гедеона. Местная молодежь выросла на сказках о том, как я, обернувшись зайцем, рыскаю по округе ночами и прячусь в норе под стеной на погосте, под вот этой самой стеной! Насмешливая речь мисс Дорабеллы в «Кружке сидра» тоже застряла в людской памяти, а пожар еще больше укрепил всех в мысли о Божьей каре, хотя поджог устроил Бегилди; по общему мнению, Бог не позволил бы свершиться беззаконию на ферме благочестивых хозяев. Потом утонула Джансис, и тучи над нами сгустились до черноты, ну а смерть Гедеона довершила зловещую картину. В веренице невзгод была какая-то темная тайна, коей люди постичь не могли. Единственное разумное объяснение – это кара Господня. Люди думали: «Прогневился Бог! Знать, Иона есть среди нас, и корабль наш в опасности»^[64]. Но мою маму любили, и мой брат Гедеон был на хорошем счету, как молодой человек, который непременно пробьется в жизни. Оставалась я – значит, я и навлекла проклятие на свой дом. Люди не вдруг пришли к этой мысли (мы, деревенские, вообще тугодумы), но уж коли пришли, то и уперлись, и, чтобы свернуть их с нее, пришлось бы немало потрудиться. Я наконец поняла, откуда такая ненависть в глазах, почему от меня отворачиваются, о чем шушукают за моей спиной. Я сарнская ведьма. Я проклята Богом, наказана заячьей губой. Я недаром сдружилась с Бегилди, известным нечестивцем и приспешником дьявола, мы с ним одного поля ягоды. Но еще хуже, еще непростительнее то, что теперь я сама по себе. Не знаю, где как, а в наших краях одинокий человек вызывал подозрение. Возможно, оттого, что на богом забытых фермах, затерянных среди гор или на топких низинах среди озер, где ветры воют, как волки, за каждым углом, где люди рассказывают друг другу всякие ужасы – то кто-то встретил свою смерть, когда до дому было рукой подать; то по соседству несчастный призрак все мается, заглядывает через зеленое бутылочное стекло в свой бывший дом, куда ему больше нет хода; то кто-то слышал поблизости жуткие звуки Дикой охоты, а кто-то – хохот и завывания ведьм (вроде меня), когда эта нечисть, оседлав буйный ветер, мчалась мимо вместе с облетевшей листвой, – в таких местах никто не согласился бы жить один, и никто без очень веской причины не обрек бы своего ближнего на одиночество. Вот почему «одинокий» означало у нас почти то же, что «проклятый».