Книга Золотое проклятье, страница 141 – Мэри Уэбб

Всю ночь я думала о нем в темноте, леденея от страха: ужас со всех сторон обступил старый дом, такой одинокий, пустой, словно он и сам был не из здешнего мира. Я знала, что не вынесу еще одной такой ночи, и стала гадать, как же мне быть с нашей живностью, ведь после всего случившегося никто не захочет переступить этот порог. Ни за что на свете! Секстон уже наотрез отказался, а если не он, то никто. Ни один человек не купит у меня ферму. Я могла смириться с тем, что поля, в которые вложено столько труда, вновь превратятся в пустошь и лес. Но живность – за ней нужен присмотр, пока она здесь. И все же я не намерена была оставаться и твердо решила бежать, как бежали во время оно люди Лота из окрестности Иорданской^[63], – не потому, что считала Сарн непригодным для жизни, нет; если бы Гедеон не сделал его таковым. Короче говоря, я твердо решила назавтра уехать, только не знала, на кого оставить скотину. Попроси я прийти и хотя бы дать животным воды, мне скажут: «Увольте, хозяйка, у вас там призрак на призраке!»

Наконец пришла долгожданная заря. Туман лежал на Сарне, точно огромное мерцающее облако, но, когда солнце поднялось выше и стало греть уже в полную силу, для которой нигде нет преград, туман всей своей массой оторвался от земли и воды и очень медленно поплыл кверху, пока между его исподом и озером не открылся просвет, где туда-сюда сновали камышовые курочки, точь-в-точь как пчелы через леток улья. Потом обнажились снизу стволы деревьев, и лес стоял словно зимой под шапками снега. Туман продолжал неспешно двигаться все выше и выше и в конце концов растворился среди утренних облаков. Затем и облака рассеялись, и над головой было только чистое небо, голубое, как колокольчики. Едва туман сошел с озера, я увидела, что ночью оно возмутилось, вода стала тяжелой и неспокойной – вся поверхность сердито подрагивала, колыхала кувшинки-плоскодонки, пытаясь сорвать их с якоря. Когда сверху хлынул благословенный солнечный свет, я внезапно нашла выход. Утро обещало чудесный день. В такую погоду на ярмарку придут толпы людей. Почему не пригнать туда всю мою живность, сделать на скорую руку загон и попросить кого-нибудь заняться продажей? По сходной цене. Да, лучше мне ничего не придумать! Я накормила скотину, подоила коров и выгнала всех животных на ближний луг, потом прибралась в доме, задернула занавески на окнах и отправилась к Секстону за разрешением поставить загон, пригнать скотину на ярмарку и поручить горшечнику распродать мою живность точно так же, как он сбывал свой товар. Пономарь не слишком обрадовался, однако он не хуже меня понимал, что никакого законного права распоряжаться торговлей у него не было, да и ярмарку разбили на краю нашего леса, поэтому ему ничего другого не оставалось, как согласиться. Тивви злобно зыркнула на меня, ведь еще недавно она надеялась заполучить Гедеона и стать в Сарне хозяйкой, а теперь все надежды рухнули – по моей вине, не иначе! Но я не могла тратить на нее свое время: уже начали прибывать первые повозки.

В ту пору еще сохранялся обычай украшать каждый фургон с торговцами из одной деревни цветами и зелеными ветками. Молодежь часто шла за фургоном пешком, парни – отдельно, девушки – отдельно, распевая на ходу. Назад возвращались парочками. Когда я проходила мимо, народ расставлял прилавки со всякой всячиной: пряный эль и пряничные человечки (любимое лакомство Молл, дочки погонщика), мятные кексы, броши, гребни для волос с разноцветными камешками… Одна женщина варила на костре кашу для состязания «Кто скорее всех съест миску горячей каши». Телеги громыхали по лесным дорожкам точно с таким же шумом, как на нашем празднике урожая. Люди трещали без умолку, словно в лес слетела огромная стая соек, – пока не прибывали на место ярмарки, где им сообщали новость о Гедеоне. Завидев очередную веселую повозку, я уже ждала, когда они все внезапно смолкнут. Однако, оправившись от неожиданности, каждый думал, должно быть: что ж, тут рядом церковь, ярмарка устроена, считай, на святой земле, а проклятое место на другом конце озера. Так или иначе, они очень скоро вновь начинали трещать. Я приметила мистера Хаглета и мистера Гримбла, неразлучных друзей и сообщников в грязных делах; оба глянули на меня исподлобья. Вдоль лесной тропы, на всем ее протяжении, вились стрекозы, и нарядные перламутровые «дамочки» гордо плыли над пурпуровыми пятнами драконьей крови, то бишь дикой герани. «В кронах поднимается ветер, – подумала я, – кувшинки в цвету, стрекозы выходят из своих личиночных шкурок, а Кестер Вудсивс не едет, забыл меня». К этому времени, к августовской ярмарке, он должен был возвратиться. Но чего ради он должен помнить о девице с заячьей губой – о той, которую каждый день могут обвинить в колдовстве? Он же писал мне о юной красотке, не жалевшей румян! Вот и ответ.