Книга Психотомия, страница 53 – Игорь Артюхов

— Ольга Петровна? – полушёпотом, оглядываясь на остальных больных, обратился Лисовский.

Пенсионерка неспешно приоткрыла глаза и тяжело вздохнула.

— Вы слышите меня? Как вы себя чувствуете? – он осторожно накрыл ладонью её кисть, которая испуганно дёрнулась.

Пациентка слегка повернула голову, приоткрыла серые, с болезненной мутностью глаза и снова их прикрыла.

— Меня Николай зовут, я доктор, – продолжил он вполголоса, – из московского ковидного госпиталя. Я просто хотел узнать, как вы себя чувствуете… Вы меня не знаете… Это прозвучит странно…

— Отчего же не знать, дорогой? – донёсся приглушённый, измождённый голос. В нём было что-то спокойное, почти тёплое. Знакомое… – Я тебя сразу узнала… Я же всю жизнь с тобой в голове прожила.

Лисовского будто обдало кипятком, он сделал шаг назад, нервно растирая висок.

— Я тогда главврачу нашему рассказала, в сорок первом, про твой звонок, – говорила она неспешно, с небольшими паузами, набираясь сил перед каждым словом. – А он сказал, что у меня делирий от голода… Чаем меня сладким напоил из своих запасов и строго-настрого приказал никому больше не рассказывать, а то за психичку примут. Хороший был человек. Погиб потом во время бомбардировки, осколок прямо в шею прилетел. Все руки мне кровью своей залил…

Ольга замолчала, перевела дыхание и продолжила:

— Я никому ничего так и не рассказала. Так всю жизнь и промолчала. А всё сбываться начало. Всё, как ты рассказывал. И про Берлин, и про Сталина, и про Гагарина в космосе…

— Мне надо было вам больше рассказать, вы бы могли всех предупредить, – запнулся Лисовский и, оглянувшись на входную дверь, продолжил шёпотом, подойдя ближе к пациентке: – и войну мы бы раньше выиграли. Столько всего можно было бы поменять!

— И как же ты себе это представляешь? – закашлявшись, глухо рассмеялась Ольга, насколько ей позволяли лёгкие. – «Товарищ Сталин, разрешите доложить: мне человек из будущего нашептал, куда завтра немец ударит»?

Она снова замолчала. Когда голос вернулся, он стал тише, в нём проступило глубокое, горькое умиротворение:

— Знаешь, каково это – не понимать, что вокруг реально, а что нет? Ко мне ведь все генсеки приходили. С цветами. Поздравляли, подарки дарили, благодарили, фотографировались. А я смотрела на них и думала: вцепиться бы вам в глотки да рассказать всё. И про Афган, и про Чернобыль, и про то, как в девяностые начнём резать друг друга. Так и жила молча… С ужасом смотрела, как в пропасть катится всё, за что мы воевали, всё, ради чего клей этот поганый жрали. Знаешь, я даже газеты в больницу запретила проносить. Медсёстрам и врачам говорила: хоть один клочок увижу – несдобровать вам. А они смотрели на меня как на сумасшедшую. Телевизор на свалку вынесла, радиоприёмник – туда же.

Ольга Петровна попыталась приподнять голову, но тут же обессиленно уронила её обратно:

— Пыталась я спрятаться. Но что толку? Повсюду разговоры, пересуды… В каждом слышишь: самолёт упал, поезд с рельсов сошёл, в партбюро кто-то богу душу отдал. И снова этот голос в голове. Снова ты со своим космосом, разрухой и утюгами. Я даже вздёрнуться подумывала. Да как же я коллектив брошу? Я ведь до главврача госпиталя ветеранов дослужилась. Муж, дети, внуки – всех поднимать надо. Им я, конечно, тоже ничегошеньки не сказала. Придумала правило: не смотреть ни вперёд, ни назад. Только работать. Лечить. Пациенты, их истории болезней, больничные журналы – зарылась по самую макушку, света белого не видела.