Книга Психотомия, страница 173 – Игорь Артюхов

Внезапно в этой мгле снаружи больничного забора забрезжил красный свет. Два огонька задних габаритов автобуса, плавно растворявшиеся в грязно-изумрудной мгле.

Молодой человек с рюкзаком и сумкой, выпрыгнув из автобуса, стоял на разбитой асфальтовой проплешине, пока за его спиной ржавый автобус не утонул в дымной гуще окончательно. Туман всё так же цеплялся за оголённые ветви придорожных тощих деревьев. Пассажир огляделся на посёлок Обрыв, что скорчился в ложбине, от которого больница стояла особняком на голом пригорке. Он поставил сумку на землю, выпрямился и огляделся. Затем поднял голову, неторопливо осматривая здание больницы снизу вверх.

Молодой человек постоял ещё мгновение, размял пальцы и снова взял в руку брошенную на землю сумку.

* * *

В актовом зале пахло пылью и фанерой. Студенты сидели тихо, но не в той тишине, что бывает от сосредоточенности, а в той, что рождается от желания поскорее свалить.

За кафедрой стояла заведующая кафедрой организации здравоохранения Валентина Степановна Крюкова. Двадцать семь лет педагогического стажа, отличник здравоохранения, почётные ведомственные грамоты – всё как полагается. Она была крупная, плотная, с той особой монументальностью, которая бывает у тёток, проживших всю жизнь в твёрдой уверенности в своей правоте ввиду комсомольского значка на лацкане.

Из-под её тёмно-зелёного жакета, явно помнившего прежнюю эпоху, выглядывала бежевая блузка с бантом, завязанным чуть набок. На ней была тёмная юбка до середины икры и разношенные туфли на низком каблуке с продавленными носами. Волосы, выкрашенные в классический «каштан», отрастали у корней седыми прядями и были схвачены заколкой с пластмассовой жемчужиной. Губы Валентина Степановна красила ярко и почти вызывающе, жирным тёмно-малиновым контуром, который чуть выходил за края, задевая тонкие климактеричные волоски над верхней губой.

Она говорила уже двадцать минут. Ровно, с расстановкой, с паузами важного должностного лица, привыкшего не только к безусловному вниманию, но и к тому, что её слово воспринимается как откровение высшей морали.

— «Принудительное», как вы говорите, распределение! – произнесла она, сделав особое ударение на первом слове, словно оно требовало защиты, – это не наказание! И не «пережиток советского прошлого», как любят выражаться некоторые. Это лучшее, что было в нашей медицине. Система, которая работала! Система, которая обеспечивала врачами каждый уголок страны. Живыми врачами, понимаете?

В зале кто-то тихо вздохнул, а кто-то оторвался от экрана и обречённо уставился в окно.

— Вы сейчас сидите здесь, – продолжала Крюкова, и голос её стал суше и твёрже, – и думаете о карьере. О специализации! О частных клиниках! о Москве! – столицу она упомянула даже с какой-то снисходительно-презрительной ноткой.

— А там, – она ткнула пальцем куда-то в сторону окна, в серый городской пейзаж, – там люди. Живые люди, которым нужен врач! Не через год, не когда вам будет удобно, а сейчас. И государство, которое шесть лет оплачивало ваше обучение, вправе сказать: отдайте нам долг! Практика! Только она формирует настоящего врача. Никакие учебники, никакие тренажёры, никакие клинические разборы в тёплых аудиториях не замeнят живого пациента. Живого – понимаете? Который дышит, у которого болит, который смотрит на вас и ждёт. Вы должны уметь оказать помощь в любых условиях: в машине скорой, в фельдшерском пункте, в районной больнице, где из оборудования только фонендоскоп и ваши собственные руки. Вы должны принимать решения быстро, чётко, без права на ошибку! Вы должны дифференцировать, маршрутизировать, стабилизировать! Вы должны уметь всё!