Книга Психотомия, страница 172 – Игорь Артюхов

— Родион Викторович, рентген у нас сломался вчера. Пневмобилию мы искать не будем. Мы просто положим его на стол и вскроем. Потому что если там камень и полная непроходимость – через сутки будет перитонит, а через двое – труп. Достанем камень, проверим кишку на жизнеспособность, если нужно – отрежем сколько надо.

Он молча взял скривившегося от вони Родиона под локоть и повёл по коридору к окну. Тот не сопротивлялся, пытаясь делать долгие выдохи, чтобы выгнать из себя пропитавшее насквозь зловоние.

Они подошли к окну. За стеклом висела всё та же мгла – серо-жёлтая и неподвижная.

— Ну что, Родион Викторович, – негромко поинтересовался Могилевский, – на сегодня достаточно?

Родион, раздувая ноздри, чтобы выгнать из них фекальные остатки, хотел ответить, что готов осматривать пациентов дальше. Но вдруг поймал себя на мысли о том, что следовало бы принять душ. С горячей водой и мылом. Он вдруг вспомнил, что вещи, которые он ещё не распаковал, всё ещё в сумке. И с удивлением заметил, что в желудке не было ни единого голодного спазма за весь день. А ведь здесь, в больнице, ему никто не предложил даже чая.

— Я готов работать столько, сколько нужно, – твёрдо ответил он, пересилив рвотный позыв.

— Эх, вот вы приехали, Родион Викторович. Увидели пациентов. И всё равно говорите: готов, буду? Это хорошо, конечно. Только вот Обрыв – он не для молодых специалистов. Негде вам тут развиваться как клиницисту. Пациенты одни и те же, из посёлка. Приходят, мы их полечим да отпустим. Через месяц – снова. И снова. Потому что некуда им идти, Родион Викторович. А в область, – Серафим Лазаревич кивнул в потолок, – никто их не возьмёт. И нас с вами тоже.

— Серафим Лазаревич, – Трунов вроде бы наконец отдышался, – всё-таки насчёт жилья…

— Какого жилья?

— Ну, в посёлке! – он ткнул пальцем в окно.

За стеклом, в клубящейся серо-жёлтой мути, вдали намертво вросли в землю шиферные крыши. Трунов присмотрелся: огоньки мерцали юркими искорками, то затухая, то вспыхивая в разных углах массива. Так светятся окна, за которыми вечно что-то варят, смотрят телевизор, ругаются вполголоса или укладывают детей.

— В Обрыве нам с вами делать нечего, – сказал Могилевский, не отрываясь от окна. – Мы нужны здесь. Вам ведь уже показали палату?

Родион отвлёкся от огней и вопросительно взглянул на него:

— В смысле – жить здесь? В палате?

— Жить? Жизнь – она где-то там. Точно не здесь. Мы тут просто работаем. Мы обслуживаем. Принимаем, прокапываем, выписываем. Выслушиваем жалобы. Потом снова принимаем. Снова лечим. Мы здесь не живём, Родион Викторович. Потому что мы давно здесь все мертвецы, – договорил Могилевский и полез в карман халата.

Он достал мятую пачку сигарет, почти пустую, и, постучав по ней пальцем, вытряхнул две штуки. Одну протянул Родиону, который неотрывно смотрел на посёлок в окне, но взял её машинально, будто давно отработанным движением. Он ведь никогда не курил. Могилевский чиркнул спичкой, которая вспыхнула с первого раза. Главврач поднёс огонь сначала Родиону, потом себе.

Они закурили. Дым проник в лёгкие Трунова как к себе домой – внезапно не обжигающе и не чёрство. Он даже не закашлялся.

Они стояли у окна плечом к плечу и молча смотрели в окно. Там туман был всё таким же серо-жёлтым, плотным, как старая вата, окислившаяся от томления в стерилизационных шкафах. Двор внизу пустовал, а одинокий фонарь с разбитым плафоном беззвучно раскачивался на проводе.