Книга Венецианский роман, страница 34 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— Почему во время первых двухсот шагов вы несколько раз поворачивали голову к нему?

— Я же воспитанный человек. Он начинал говорить, и я…

— Неправда! Посмотрите сама: здесь… здесь… и еще здесь, и вы, и Сильвера, оба молчите. Он шагает, засунув руки в карманы своего старого плаща и стараясь не задеть прохожих, и не говорит ни слова.

— Я смотрела на него, потому что меня поразило, как он двигался в толпе людей. Видите? Он держит голову высоко, глядит куда-то далеко перед собой, и тем не менее ни с кем не сталкивается. Идет твердо, ритмично, и у него удивительная способность быстро изменить направление, чтобы сохранять дистанцию между собой и другими прохожими. А может быть, эти другие – видите? – сами уклоняются от него, обходят его, как подводный камень в реке.

— И вы утверждаете, что это вызвало у вас какие-то подозрения.

— Я говорю только, что меня это заинтересовало. Я подумала, что этот человек привык пролагать себе путь в толпе, я мысленно видела, как он шагает легко, ни к кому не прикасаясь, по тесным проходам какого-то восточного рынка.

— Это очевидно, при его-то работе.

— Но мне пришла в голову другая идея. Я думала, что он занимался этой работой, так не подходившей ему, только потому…

Профессионалы впиваются в меня своими стальными глазами, жуя сигары, но никто из них не пытается мне помочь, не старается облегчить мою ситуацию. По-видимому, они считают, что если попросят прояснить мои первоначальные расплывчатые впечатления, я приму это за подтверждение собственных слов. И ясно, что они отчасти правы. Ясно также, что никто из них не собирается подтверждать что бы то ни было.

— Впрочем, – отчеканивают они, – почему он вам видится в проходах «восточного рынка», а не среди прилавков таких магазинов, как «Маркс-энд-Спенсер» или «Риношенто»?

— Не знаю. Тогда мне пришли на ум Багдад, Антиохия, Смирна – что-то в этом роде.

— А не гетто? В Амстердаме, в Кракове или просто в Венеции? Ведь там тоже были лабиринты тесных улочек и пестрые толпы людей.

— Про венецианское гетто он сам мне рассказал, только позже. Он сказал, что это было первое в мире «гетто», а потом так стали называть и другие; потому что в этой части города находилась старая плавильня (то есть «гетто»)^[39].

— Ох, какой добросовестный гид, – комментируют мои экзаменаторы и указывают на экран: там мистер Сильвера, когда мы пересекаем прямоугольную площадь Манин, обращает мое внимание на бронзовую статую великого патриота Италии, а потом на находящуюся слева улицу Вида, по которой обычно поднимаются ко дворцу Контарини-дель-Бо́воло с его знаменитой лестницей.

Их ирония, слишком простая, слишком грубая, меня не пугает.

— Будем говорить начистоту, – говорю я. – Я не отрицаю, что туристическая цель нашей прогулки была только предлогом. Да, он предложил показать мне монастырь, который не представляет особого интереса, с фресками второсортного художника и к тому же плохо сохранившимися. Не буду спорить, в этом была изрядная доза притворства, и в моем согласии это тоже было. Но что касается меня…

— То, что касается вас, нас не интересует, дорогая синьора. Мотивы, по которым вы приняли его предложение, совершенно очевидны. И банальны, с вашего позволения. Нет, дело не в этом, как вы сами хорошо знаете. Вопрос стоит так: разве вы не подумали тогда, что побуждения Сильверы могут быть другого рода? Не задавали ли вы себе такого вопроса: его ухаживания настоящие или притворные? Не было ли у него других целей? Разве ваши глаза не полны сомнения (смотрите не на нас, а на экран!), пока вы идете по улице Ма́ндола?