Книга Венецианский роман, страница 37 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Мистер Сильвера закрывает лицо руками, смеется, снова берет меня за локоть и говорит:

— Вы обязательно хотите одержать победу на всех фронтах.

* * *

Они выпили не одну «омбру», а две: хорошо охлажденное белое, идеальное для погоды, которая с утра уже успела измениться. В небе над площадью Морозини, по которой они идут сейчас, нет ни облачка. Бронзовый памятник Никколо́ Томмазео блестит под ярким солнцем. Жарко, как летом.

— А ведь еще даже не полдень, – говорит синьора, теперь уже знакомая; она представилась формально, сообщив свою фамилию, имя и уменьшительное имя – «для друзей».

Что же касается мистера Сильверы, он представился как Давид Ашвер Сильвера. Из-за своей бродячей жизни он не имеет ни уменьшительного имени, ни семейного прозвища (но здесь, кажется, он заколебался на секунду), просто не было достаточно времени, чтобы их получить. Остановившись посреди площади, она положила сумку у ног Томмазео, сняла свой жакет и накинула его на плечи.

— А в этот момент, – говорит она, – ваш лайнер подходит к Пирею. Какое это должно быть чудо – при такой погоде!

Мистер Сильвера отвечает, что погода (а не время; и уточняет по-английски: the weather, а не the time^[41]) – это нечто нематериальное, immateriale.

— Вы хотите сказать – «несущественное»? – поправляет его спутница. – Immateriale в итальянском не значит то же, что английское immaterial.

— Ах да, ох уж эти подвохи итальянского, – извиняется он, – сегодня я совсем не в ударе. Но вообще-то (хотя я не причисляю вас к заурядным туристам), не кажется ли вам, что озабоченность погодой (прекрасной или ужасной) стала просто манией? Все без конца смотрят на барометр и термометр, следят за метеосводками, как будто облачность и осадки (о ужас!) – это вопрос жизни или смерти. А ведь дождь может быть очень красивым, – продолжает он, – как прекрасны ветер, облака, туман. Вы согласны?

Она вынимает из сумки солнечные очки и надевает их. Поднимает голову и смотрит на него внимательно сквозь синие линзы; они продолжают идти.

— Хорошо, долой барометры! – говорит она, позволяя, чтобы ее вели, как слепую, в тень улицы Спецьер.

На улице Пиован она снова останавливается и смотрит на Мехмеда II, который в свою очередь смотрит на замок Скутари, изображенный на барельефе фасада Школы-дельи-Альбанези.

— Но вообще-то, – противоречит она самой себе, – не знаю; может быть, для женщин «есть солнце или нет» важнее, ведь мы ближе к природе.

— Аа, – смеется он, – но это не дает вам права плохо говорить о дожде!

— Боже сохрани! Ни о дожде, ни о тумане. Я хотела только сказать, что предпочитаю такое утро, как это, безотносительно к туризму и вообще к свободному времяпровождению.

Они остановились, и мистер Сильвера воспользовался этим, чтобы снять и аккуратно сложить свой плащ.

— Ну, с вами любое утро будет прекрасным, – говорит он с подчеркнутой галантностью, снова беря ее под руку. – Нет, это просто чудовищно разговаривать с вами о погоде, прямо по учебнику Берлица.

Она засмеялась.

— И в самом деле, – говорит она, – но я сама начала.

Оставив позади солнечную площадь Сан-Маурицио, они входят в тень переулочка, пересекают небольшую площадь и снова выходят на солнце перед церковью Санта-Мария-Дзобени́го (ее также называют Санта-Мария-дель-Джильо). В глубине с правой стороны – большой отель, ее отель; теперь она вдвойне раскаивается в том, что упомянула его во время их разговора в бистро.