Книга Венецианский роман, страница 35 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

На экране видно, как мы идем по многолюдной улице, и это действительно улица Мандола. Но я не сказала бы, что вижу особое сомнение в своих глазах. Я только что закрыла рот, и на лице – такое выражение, как будто я задала вопрос. На который мистер Сильвера, беря меня за руку, чтобы провести сквозь толпу, отвечает короткими и неопределенными фразами, с видом то ли смущения, то ли иронии, если судить по движению губ и по легкой улыбке, тонкой, как травинка. Его рука, которая осторожно придерживает мой локоть, иногда отделяется от него, чтобы как бы наметить жест, продолжающий, так сказать, неопределенный слог «Аа…».

Комок в горле (что нормально, правда?) задерживает мой ответ на очередной вопрос:

— Вы помните, что именно он вам говорил?

— Нет… А может быть, да, помню… Во время нашего разговора в кафе я не сделала ему комплимента на тему его безупречного итальянского, не задала обычного вопроса о том, где он ему научился и так далее. Но иногда я переходила с итальянского на английский или на французский (единственные языки, на которых я говорю свободно), со смутной надеждой, что он себя так или иначе выдаст, то есть в каком-то смысле раскроется. Нелепая попытка, ведь я даже не знала, какой язык его родной. Голландский, или немецкий, или, может быть, португальский? В конце концов я спросила его об этом, по-моему, когда мы проходили мимо букинистического магазинчика.

Фильм быстро крутится в обратном направлении и останавливается: мы стоим перед старинной лавкой «Либрери́я-делла-Мандола», где в витрине под надписью «Foreign Books»^[40] нагромождены кучи запыленных книг на разных языках, оставленных в Венеции многими поколениями иностранцев.

— Да, – подтверждаю я, указывая на наши отражения в витрине и мой жест в направлении к надписи, – вот здесь я его об этом и спросила. И еще спросила, на каких других языках он говорит. Но он ответил уклончиво. Сказал, что у него большая и раскиданная по всему миру семья; он рос в разных странах, с родственниками, говорившими на разных языках, и с его талантом подражания (он мне рассказал, что короткое время был актером бруклинского театра и даже ездил на гастроли по Восточному побережью) в конце концов стал rather babelic, то есть как бы вавилонским, имея в виду Вавилонскую башню.

Пленка снова закрутилась в правильном направлении: теперь мы выходим с улицы на площадь Сант-Анджело с церковью Санто-Стефано в глубине. У моего спутника такой вид, как будто он только что кончил свое объяснение.

— Таким образом, он так и не сказал вам, кто он, откуда и чем занимается на самом деле. И по-вашему, это не странно?

— Да, признаю, его ответ был весьма уклончивый, – говорю я нетерпеливо. А в это время мистер Сильвера обращает мое внимание на очень высокую колокольню Санто-Стефано; вероятно, говорит мне, что это самая наклонная колокольня в Венеции.

— Признаю также, что эту туристическую комедию мы разыгрывали дуэтом, и, хотя вас не интересуют такие банальности, добавлю, что она меня развлекала. Меня забавляло, что в моем полном распоряжении, и только в моем, находится профессиональный экскурсовод; практически нанятый в услужение, как гондольер. И еще на момент… только на момент, подчеркиваю… мне пришла в голову мысль, что по окончании его работы я могу его хорошо вознаградить. Я уже и так была в долгу перед ним – из-за монеты, хоть и фальшивой. И я была уверена, что он не обидится, не будет чувствовать себя униженным: я понимала, что он выше вещей такого рода.