Книга Венецианский роман, страница 33 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Одним словом, для него важнее всего та видимая незначительность, случайность их встречи. Но есть и кое-что еще. Есть обстоятельство, которого он до сих пор не осознавал и которое теперь хочет ей объяснить…

Незнакомка замечает по его взгляду, что он не слушает ее.

— Я вам надоела со своим Порденоне? – спрашивает она.

— Нет, нет, напротив.

— А тогда почему вы смотрите на меня так? – говорит она без всякого кокетства.

— Я восхищаюсь, – объясняет он с улыбкой тонкой, как травинка, – тем, что вы уникальная.

— Ну уж…

— Я говорю это не из галантности. «Уникальная» в самом буквальном смысле. Единственная. Single.

— Но я замужем.

Мистер Сильвера, покачивая головой, объясняет, что вовсе не в этом дело. Женщины, с которыми он обычно имеет дело по работе, могут быть красивыми или безобразными, молодыми или старыми, симпатичными или противными, но их всегда больше одной. По крайней мере, шесть или семь; а иногда и больше – двенадцать, пятнадцать… И мало-помалу, когда это часто случается, начинаешь думать, что женщина – это что-то коллективное, множественное.

— Существо… многоликое?

— Совершенно верно. Как одна из индусских богинь, знаете? Двадцать четыре раскрашенные руки, пятьдесят пять пар ногтей с разноцветным лаком, две дюжины распухших лодыжек, множество лакированных туфель.

Уникальная женщина смеется и резюмирует:

— Одним словом, монстр.

Она бросает взгляд на свои безукоризненные десять ногтей, которым позавидовал бы сам Рафаэллино, и снова смеется. При этом ощупывает одно за другим свои запястья, как бы желая убедиться, что их только два.

— Значит, вы восхищаетесь тем, что у меня только две руки и одна голова.

— Нет, вашей красотой. И прекрасной прической, – вещает сладкоречивый мистер Сильвера.

— Не надо так говорить, – протестует она. – Я была уникальной, а вы впихиваете меня в вашу группу бедняжек с перманентом и бигудями.

— Я только хотел на один момент стать вашим зеркалом, – извиняется он. – Но если для вас прическа не имеет значения…

Она приближает к нему лицо, поднимает руки к волосам и поправляет их одним точным движением – так, как если бы она смотрелась в зеркало.

— Ну хорошо, – соглашается она, – конечно, прическа имеет значение. Но вообще-то я из образованных дам, для меня Порденоне важнее всего.

— И правильно, – одобряет мистер Сильвера, вытаскивая бумажник и поворачиваясь к официанту, который как раз подошел к их столику со счетом за кофе.

А потом на мгновение все застывает в неопределенности, как если бы только что подброшенная монета только теперь достигла вершины своей параболы – неизвестно, кто выиграет на этот раз. Потом один из двух снова выиграл (хотя и непонятно кто): незнакомка вдруг слышит, как он непринужденно предлагает посетить монастырь Санто-Сте́фано с фресками Порденоне, выполненными около 1530 года.

— Я не знала про это и никогда их не видела.

— Это разные аллегории, ангелочки, библейские персонажи… По правде говоря, довольно убогие.

— А вы приводите туда своих туристов?

— Никогда. Такие вещи не для большинства.

Они встают и отправляются в путь сквозь пестроту города, как бы плывя бок о бок, но так, что в любую минуту пустой бидон, весло, причальный столб, выкрашенный синим, могут легко разделить их навсегда.

И вот я мысленно вновь прохожу, метр за метром, эти полкилометра между роковой площадью Сан-Бартоломео и загадочным монастырем Санто-Стефано; на это меня толкает не просто сентиментальный импульс. Мне хочется понять, проверить, реконструировать каждую минуту. Чего только я бы не отдала, чтобы КГБ или ЦРУ вели за нами слежку, тайно снимали каждое наше движение, каждый жест, взгляд, выражение лиц своими скрытыми камерами. Тогда я могла бы, сидя в полутемной комнате, неторопливо пересматривать этот документальный фильм. Вокруг меня сидят профессионалы – стальные глаза и толстые сигары – и задают мне резкие и точные вопросы.