Книга Дело чести, страница 18 – Андрей Булычев

На Семёновском плацу их уже ждали. Огромная площадь, освобождённая для торжественного смотра и лишённая в этот час всякой жизни, простиралась от кордегардии до самых казарм тёмным, влажным после утренней мороси булыжником — настоящее каменное поле, способное вместить целую дивизию. Только у гарнизонной гауптвахты, возле двух полевых пушек, маячили фигуры караульных; всё остальное пространство было пусто. Проходящие батальоны сами заполняли эту пустоту — сперва мерным топотом сапог, потом гулом сотен голосов, и плац оживал, превращаясь из безлюдного, глухого пустыря в сердце гвардейского Петербурга.

Полк втянулся на самую середину и начал разворачиваться в линию. Били барабаны. Рота за ротой занимали отведённые им места. Конный эскадрон выстроился на правом фланге. Солнце, поднимаясь над золотыми шпилями Санкт-Петербурга, играло на начищенных до блеска ружейных стволах и медных пряжках амуничных ремней, но чем ярче становился свет, тем заметнее проступали следы долгого похода: вытертое сукно, заплаты на локтях, изодранные и подшитые голенища сапог.

Едва колонна замерла на месте, по шеренгам пробежала команда:

— Вольно! Поправиться!

И началась та особая, молчаливая суета, знакомая каждому, кто хоть раз стоял в строю перед императорским смотром. Егеря, не сходя с места, принялись приводить себя в порядок. Из подсумков и ранцев были вынуты суконки, мелкие щётки, воск и мел. Служивые натирали до блеска медные пуговицы и пряжки, смахивали дорожную пыль с обшлагов, одёргивали мундиры и расправляли муаровые ленты медалей. Кое-кто из самых запасливых доставал хлебный мякиш и, скатав его в плотный шарик, ловко проходился им по тёмному сукну — грязь отставала, и мундир заметно светлел. Другие, послюнявив палец, тёрли им засохшие пятна и тут же затирали это место суконкой. Офицеры, прохаживаясь вдоль шеренг, зорко оглядывали подчинённых, и то тут, то там слышалось:

— Ремень подтяни! Южаков, у тебя амуниция сбилась.

— Лошкарёв, пуговицу на рукаве поправь — криво сидит.

— Никитин, аннинский бант разгладь!

— Всем сапоги воском пройти и растереть, чтобы блестели!

Егоров, выйдя на середину строя, оглядел шеренги, всмотрелся в знакомые лица. Усталые, осунувшиеся и обветренные, но спокойные. Каждый из стоящих здесь прошёл своими ногами через Италию и Альпы. Каждый потерял кого-то из друзей в долине при Треббии или на горных перевалах. И каждый выжил на этой войне, чтобы стоять здесь, на этом продуваемом невским ветром плацу.

Ожидание затянулось. Солнце, перевалив за полдень, теперь светило прямо в глаза, заставляя егерей из-под насупленных бровей всматриваться в пустую даль плаца. Начищенные стволы фузей и медные бляхи амуниции слепили ровным, тяжёлым блеском, а холодный ветер с Невы бесцеремонно трепал перья на офицерских треуголках и полы суконных мундиров. Алексей стоял впереди полка, не шевелясь и глядя перед собой; за его спиной так же неподвижно замерли шеренги его гвардейцев. Ноги от долгого стояния на одном месте наливались свинцовой тяжестью, но площадь всё так же пустовала, сохраняя напряжённое безмолвие. И вдруг в этой тишине со стороны Семёновского моста донёсся сухой, дробный цокот копыт. Сначала он был почти неразличим за шумом ветра, но с каждой секундой становился всё чётче и ближе, и по рядам прошло едва заметное движение — полк подобрался и замер, ожидая команды.