Книга Ретроградный Меркурий для попаданки, страница 85 – Олеся Герус

Царапание в полог палатки раздался далеко за полночь, когда лагерь уже давно затих, оставив лишь редкие огни дежурных костров.

— Я не должен был приходить, — прошептал Дариан, проскользнув внутрь так тихо, что я едва расслышала шорох ткани.

В скудном свете единственной свечи я разглядела его лицо — осунувшееся за месяцы разлуки, с новыми морщинами у глаз, но взгляд оставался тем же самым, узнающим меня с прежней внимательностью, которую я успела полюбить ещё в первую нашу встречу в подвале. От него пахло дорожной пылью, лошадиным потом и, несмотря ни на что, всё тем же неизменным можжевельником, к которому я привыкла.

— Да, — сказала я, садясь на походной постели. — Но пришёл.

Мы смотрели друг на друга в темноте, освещённой лишь слабым светом углей снаружи, и оба понимали без слов: это, вероятно, последняя ночь, когда мы можем быть просто собой, не связанными чужими обещаниями и политическими расчётами.

— Завтра всё закончится, — тихо сказал он.

— Да, — повторила я его же слова. — И поэтому сегодня я не хочу думать ни о завтрашнем дне, ни о пророчестве, ни о ком-либо ещё, кроме тебя.

Он подошёл ближе, опускаясь рядом со мной на постель, и в этом движении было столько сдержанного отчаяния, что у меня перехватило дыхание ещё до первого прикосновения.

— Ада, — прошептал он, касаясь моей щеки с той нежностью, что всегда контрастировала с его суровой внешностью. — Что бы ни случилось завтра, эта ночь принадлежит только нам.

Мы любили друг друга медленно, тихо, стараясь не потревожить спящий лагерь, — и в каждом прикосновении, в каждом сдержанном вздохе была вся невысказанная боль прощания, весь страх перед завтрашней неизвестностью, вся отчаянная нежность людей, ворующих у судьбы последние украденные часы. Лунный свет, пробивавшийся сквозь тонкую ткань палатки, окрашивал всё вокруг серебром — точно сами небеса благословляли эту запретную близость своим молчаливым присутствием.

Когда всё закончилось, мы лежали, тесно прижавшись друг к другу на походной постели, и я слушала его дыхание, пытаясь запомнить каждую деталь — тепло его кожи, стук сердца под моей ладонью, тихий шёпот леса снаружи.

— Если завтра всё будет закончено, — сказала я тихо, — я хочу, чтобы ты знал: эта ночь стоила любых последствий.

— Знаю, — сказал он. — Для меня тоже.

— Мы не должны были влюбляться, — прошептала я. — Совсем не вовремя, совсем некстати, посреди государственного заговора и последующей политической неразберихи.

— Может быть, — согласился он, целуя меня в макушку. — Но я не изменил бы ни единого момента, даже зная всё, что случится дальше.

Мы попрощались перед самым рассветом — не словами, а долгим, безмолвным объятием, вобравшим в себя всё, что оба чувствовали, но не решались произнести вслух в преддверии неизвестного завтра.

— Иди, — прошептала я наконец, отстраняясь первой. — Пока лагерь не проснулся.

Он ушёл так же тихо, как пришёл, оставив после себя лишь тепло смятой постели и знакомый запах можжевельника, медленно растворяющийся в предрассветном воздухе, — и я осталась лежать одна, глядя в брезентовый потолок палатки и гадая, что принесёт этот последний день пути.

Утром колонна паломников тронулась в путь с первыми лучами солнца, и весь оставшийся день до самого озера я провела в состоянии странного, отстранённого спокойствия — прошлая ночь как будто исчерпала весь запас тревоги, оставив взамен лишь тихую готовность принять любой исход, каким бы он ни оказался.