Книга Гроза над Неаполем, страница 19 – Алексей Фирсов

Василий Петрович замолчал на мгновение, и я услышала, как прерывисто стало его дыхание. Для него это была не история. Это были живые люди, которых он потерял.

— Я знал многих, чьи кости остались в тех степях, — голос графа дрогнул, выдавая застарелую, незажившую боль. — Мой хороший товарищ, полковник Чернышев... Прекрасный, образованный офицер, мы вместе служили в гвардии. Он попал в плен к бунтовщикам под Оренбургом. Крестьяне, которые еще вчера кланялись ему в пояс, содрали с него мундир. Его не просто убили, Анна. Его растерзали. Повесили на воротах крепости вместе с женой и пятнадцатилетней дочерью, предварительно надругавшись над ними на глазах у всей обезумевшей от крови толпы.

Я судорожно вздохнула, прижав руку к губам.

— А старый князь Мещерский? — продолжал Василий Петрович, словно вызвав призраков прошлого, уже не мог остановиться. — Его поместье сожгли дотла его же собственные дворовые. Те самые люди, которых он лечил и кормил в голодные годы. Когда пришел Пугачев, в них проснулся дьявол. Они вспарывали животы, поднимали младенцев на пики, они уничтожали всё, что было хоть как-то связано с дворянством, с государством, с порядком.

Граф залпом допил коньяк и со стуком поставил хрустальный бокал на столик.

— Подавление этого мятежа было не менее чудовищным, — жестко констатировал он. — Я видел списки казненных. Видел, как Михельсон и Суворов вешали бунтовщиков тысячами, пуская виселицы по рекам в назидание остальным. Кровь залила всю Волгу. Потому что стихию нельзя успокоить словами — ее можно только утопить в ее же собственной крови.

Он поднялся с кресла, подошел ко мне и опустился на одно колено, беря мои дрожащие руки в свои.

— Один поэт когда-нибудь напишет гениальную фразу про «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», — тихо произнесла я, вспомнив слова из будущего, которые идеально, до боли точно описывали всё, о чем только что рассказал муж.

— Русский, итальянский, французский — у бунта нет национальности, душа моя, — Василий Петрович серьезно посмотрел мне в глаза. — Толпа везде одинакова. Кардинал Руффо думает, что если он вложит в руки крестьянина распятие вместо томика Дидро, зверь станет ручным. Он думает, что сможет управлять их яростью. Он — безумец. Когда этот «святой фанатизм» сорвется с цепи, они перережут якобинцев, а потом примутся за нас, за богатых иностранцев, за всех, чьи руки не в мозолях от плуга.

— И что нам делать? — прошептала я, чувствуя, как холодный неаполитанский вечер проникает под самую кожу.

— Ждать, Анна, — граф поднялся, его лицо снова обрело привычное дипломатическое спокойствие, но в глазах осталась ледяная настороженность. — Жозеф переводит активы, наши документы всегда наготове. Мы будем наслаждаться итальянским солнцем, но спать вполуха. И молиться, чтобы французские республиканцы подольше не переходили Альпы. Потому что когда они это сделают, кардинал Руффо подожжет этот юг, и от Неаполя останется только пепел, как от тех Помпей, по которым мы гуляли сегодня днем.

Глава 10: Дипломатический канат

После откровений кардинала Руффо и мрачных воспоминаний Василия Петровича о пугачевщине, наша жизнь в Неаполе окончательно утратила даже ту хрупкую видимость беззаботного курорта, которой мы пытались обмануть самих себя. Солнце продолжало щедро заливать Кампанию, апельсиновые деревья в нашем саду сгибались под тяжестью плодов, но в воздухе незримо, но явственно пахло порохом.