Книга Гроза над Неаполем, страница 22 – Алексей Фирсов

Но главный удар, навсегда изменивший нашу жизнь, пришел не из охваченной огнем Италии. Он пришел из заснеженного Петербурга.Я знала этот день и ждала его.

В тот вечер мы сидели в малой гостиной. Камин жарко пылал, пытаясь разогнать промозглую сырость, проникающую сквозь щели высоких окон. Я читала Шарлю французскую сказку, а мальчик, устроившись на ковре рядом с огромным пушистым Персиком, увлеченно рисовал карандашами кавалерийский бой.

Дверь резко, без предупредительного стука распахнулась.

На пороге стоял Жозеф. Наш неизменно спокойный, выдержанный секретарь тяжело дышал, его волосы были растрепаны, а на плечах потемневшего от влаги дорожного плаща блестели капли дождя. Он только что вернулся из порта, куда прибыл русский фрегат.

В руках Жозеф сжимал плотный кожаный пакет. И этот пакет был перевязан крест-накрест черной шелковой лентой.

Я замерла. Книга выпала из моих рук на колени. Черная лента в дипломатической почте означала только одно. Государственный траур."Она умерла."

— Где граф? — хрипло спросил Жозеф, не переступая порога, словно боясь принести эту темную весть в теплую комнату.

— В кабинете, — одними губами ответила я, чувствуя, как ледяная рука сжимает мое горло. — Я пойду с вами.

Оставив Шарля на попечение вбежавшей на шум Настасьи, я поспешила за секретарем.

Мы вошли в кабинет Василия Петровича. Граф сидел за столом, склонившись над шифровками. Услышав наши шаги, он поднял голову, собираясь сделать выговор за вторжение, но, увидев черную ленту в руках Жозефа, застыл.

В комнате повисла звенящая, мертвая тишина. Слышно было лишь, как бьются капли дождя о стекло и как трещит догорающее полено в камине.

Василий Петрович медленно, словно глубокий старик, поднялся из-за стола. Он протянул дрожащую руку и взял пакет. Его пальцы, привыкшие ломать сургуч иностранных дворов, сейчас не слушались. Он надорвал плотную бумагу, достал письмо с императорским вензелем и впился глазами в текст.

Я смотрела на мужа и видела, как на моих глазах рушится целый мир. Его лицо, всегда сохранявшее выражение гордого аристократического достоинства, стремительно серело. Плечи сгорбились, а из груди вырвался глухой, надломленный звук, похожий на стон раненого зверя.

Письмо выскользнуло из его пальцев и упало на ковер.

— Василий Петрович... — я бросилась к нему, подхватывая под руку, так как он пошатнулся и едва не упал обратно в кресло.

Он опустился на сиденье, закрыл лицо обеими руками, и его широкие плечи беззвучно затряслись. Мой муж, старый екатерининский орел, железный дипломат и гвардеец, плакал.

Я опустилась перед ним на колени, обхватив его за талию, и прижалась щекой к его груди. Жозеф молча, склонив голову, поднял письмо с пола и положил его на край стола. Текст был коротким, написанным сухим языком канцлера Безбородко:

«Ее Императорское Величество Государыня Екатерина Алексеевна после апоплексического удара скончалась шестого ноября пополудни. На престол Всероссийский вступил Император Павел Первый».

— Она ушла, Анна, — прошептал Василий Петрович сквозь слезы, не отнимая рук от лица. — Эпоха закончилась. Великой Империи, которую мы строили, ради которой жили и убивали... ее больше нет.

Я гладила его по коленям, не находя слов утешения. Что я могла ему сказать? Как человек из будущего, я знала, что этот день неизбежен. Но для него Екатерина не была просто параграфом в учебнике истории. Она была солнцем его вселенной. Она была той, кто дал ему всё: титулы, власть, смысл жизни. С ее именем на устах он шел в бой, ее волю он исполнял в самых опасных дипломатических играх.