Книга Гроза над Неаполем, страница 1 – Алексей Фирсов

Глава 1. Иллюзия рая

Тысяча семьсот девяносто четвертый год ворвался на побережье Неаполитанского залива не пронзительными ветрами и снегопадами, как это было на севере Европы, а мягким, почти осязаемым теплом ранней весны. Зима здесь всегда казалась лишь легким недоразумением, короткой паузой между сезонами вечного цветения.

Я сидела на широкой каменной террасе нашей виллы, укрытой в тени вековых пиний и раскидистых лимонных деревьев, и смотрела на море. Тирренское море было невозможно синим — таким густым, пронзительным и безмятежным, что от этого цвета начинало щемить в груди. Солнечные блики танцевали на воде тысячами крошечных бриллиантов, а на горизонте, словно дремлющий страж, высился конус Везувия с едва заметной струйкой белого дыма над кратером.

Воздух был напоен густыми, дурманящими ароматами. Пахло нагретым туфом, морской солью, крепким кофе, который Настасья только что принесла на серебряном подносе, и горьковатой свежестью распускающихся цитрусовых. Это был рай. Настоящий, земной, осязаемый рай, щедро подаренный нам судьбой после месяцев животного страха и грязи обозных дорог.

Но я, женщина, носящая в себе проклятие чужой памяти и знания будущего, слишком хорошо понимала: этот рай был лишь иллюзией. Роскошной, залитой солнцем, убаюкивающей декорацией, за которой уже собиралась величайшая гроза в истории Европы.

— Мама! Смотри, что я нашел!

Звонкий, захлебывающийся от восторга детский голос вырвал меня из задумчивости. С аллеи, усыпанной белым гравием, ко мне бежал Шарль. Мой маленький, мой родной Шарль.

Ему шел десятый год. За те два года, что мы прожили в Неаполе, он невероятно вытянулся, окреп и загорел так, что его кожа приобрела благородный бронзовый оттенок, а светлые локоны выгорели на южном солнце почти до белизны. На нем была простая полотняная рубашка, рукава которой он нетерпеливо закатал по самые локти, и легкие светлые бриджи.

Он подбежал к моему креслу, тяжело дыша, и торжествующе раскрыл ладони. На его пальцах, трепыхаясь прозрачными крылышками, сидела огромная, изумрудно-зеленая цикада.

— Архип сказал, что они поют животами, представляешь? — его глаза, удивительного, глубокого синего цвета, расширились от искреннего детского удивления. — Я хочу посадить ее в стеклянную банку и посмотреть, как именно она это делает!

Я ласково улыбнулась, достала из кармана кружевной платок и стерла каплю пота с его переносицы.

— Только не держи ее там слишком долго, милый. Всякому живому существу нужна свобода. Рассмотри ее хорошенько и отпусти обратно на дерево.

Шарль серьезно кивнул. — Конечно, мама. Я только нарисую ее и сразу отпущу. Я обещаю.

Он сорвался с места и умчался в дом, громко зовя Жозефа, чтобы тот помог ему найти подходящую банку и чистый лист бумаги.

Я смотрела ему вслед, и моя улыбка медленно угасла, уступив место тяжелому, леденящему душу трепету. Каждый раз, когда я смотрела на этого беззаботного, счастливого, полного жизни мальчика с перепачканными землей коленками, я вспоминала о том, кем он был по праву рождения. Людовик Карл, герцог Нормандский, дофин Франции, а для тех, кто остался верен короне, — король Людовик XVII.

В моем, настоящем времени, в безжалостных учебниках истории, его судьба была описана сухими, страшными строками. Если бы мы не вырвали его из Тюильри в ту страшную августовскую ночь, если бы мы не подменили его чужим ребенком, сейчас он медленно, мучительно угасал бы в сырой, лишенной света одиночной камере башни Тампля. Я знала, что там, в жестокой исторической реальности, изможденный туберкулезом, покрытый чесоткой и забитый до полусмерти сапожником Симоном, этот мальчик терял рассудок от страха и боли.