Книга Сказания о ёкаях, страница 104 – Анастасия Гор

Дикий зверь просил о ласке.

Странник вжался в раскрытую ладошку Кёко носом, вторую же прижал к другой своей щеке, заставляя обхватить его лицо, лелеять. Кёко так испугалась, что безропотно послушалась: дала своим рукам свободу, большим пальцем мягко нарисовала несколько невидимых кругов поверх следов кумадори; изучила, где у Странника они заканчиваются и начинаются, где пролегает скула, где она переходит в челюсть и где заканчивается внешний уголок брови. Сомкнув веки, чтобы по ним она тоже могла пройтись, он тёрся о её руки не как лис, а как котёнок. Длинные ресницы щекотали, сухие губы бегло скользили по шероховатостям розовых шрамов на пальцах, широкие когтистые руки крепко держали её и не пускали. Кёко и не сопротивлялась, молча смотрела, что он с ней творит и что позволяет делать с ним. Хвосты безвольно упали на пол, поджались и задрожали от удовольствия. Кёко тоже почти дрожала. Возможно, она заразилась его лихорадкой и теперь просто бредила вместе с ним, видела то, чего не было и чего до неё ещё никто не видел. Страх забылся.

Но вскоре снова о себе напомнил.

Странник – нет, Иварасамбе – вдруг ни с того ни с сего рухнул на колени. Раздался стук – с таким деревянная кукла падает в театре бунраку. Иварасамбе ссутулился весь, сгорбил спину и съёжился, а затем, когда Кёко, бормоча одно и то же – «Ивару! Ивару!», – опустилась следом, склонился и уткнулся ей в бедра лицом.

Кёко вдохнула, а выдохнуть забыла. Застыла так, держа руки на весу, слушая его урчание и то, как её собственное сердце молотом в ушах стучит. Робко накрыла ладонью взъерошенный затылок…

И взвизгнула от боли.

Мио не соврала. Он правда сделал это.

Он её укусил.

— Ивару!

Белоснежный дзюбан задрался и пропитался кровью под вышитой каймой. Та закапала Иварасамбе на хакама, съехавшие на косточки таза. Чёрные кудри упали на лоб, раздался звонкий лающий смех, будто то, как Кёко повизгивает и шипит, извивается, казалось ему смешным.

— Прости меня, прости! – тут же запричитал он с щемящим драматичным ужасом, с надрывом – ещё бы немного и даже искренним. Хотя голос принадлежал Страннику, Кёко в нём его не слышала – только рычание и гулкий вой, хрипоту, с которой по горлу скребётся имя, когда оно что-то да значит для тебя: – Кёко. Моя Кёко. Моя единственная ученица, моя госпожа. Посмотри, как плохо это выглядит… Прости, прости… Я всё исправлю. – И снова смех, а затем – прохлада.

Иварасамбе слизал причинённую боль вместе с дорожкой крови, снова уткнувшись носом ей в бедро под краем дзюбана, а затем принялся точно так же стирать губами все следы своей несдержанности, зализывать рану, как это делает со зверем зверь. Ноги Кёко покрылись мурашками, трясущиеся пальцы с поломанными после Киото ногтями сжались в кулаки. Она замахнулась, но… ударить так и не смогла. Запричитала вместо этого сбивчиво и невнятно, пытаясь оттолкнуть Ивару от себя за плечи:

— Нет-нет, не надо! Я сама перевяжу, всё хорошо…

Он бы с головой залез к ней под нижнюю рубаху, ей-богу, если бы она позволила. Но Иварасамбе толкнул Кёко в ответ, повалил спиной на татами, смягчив удар скользнувшими под неё пушистыми хвостами, и коленом вдавил её ноги в пол так, чтобы она не могла ни отползти, ни пнуть. И она, к собственному потрясению, снова ничего не стала с этим делать. Инстинкты – всегда острые и бдительные, коим она всегда подчинялась почти безоговорочно, в этот раз молчали. Говорило в ней что-то другое: «Это учитель. Это всё ещё Странник. Если кто-то и должен его бояться, то только не я. Я ведь ему обещала».