Книга Сказания о ёкаях, страница 101 – Анастасия Гор

Кёко слабость Странника вбирала в себя жадно, подмечала мысленно каждую деталь и даже порядковые номера давала им, уперев руки в край его футона. О, как он был красив!.. Это была та самая редкая и временная красота, какую обычно являют миру женщины, а не мужчины, в крайнем случае – дети: неприкрытая потребность в ком-то. В том, кто взобьёт подушку, кто сменит на лбу иссохшую припарку и подержит за руку, пока не кончатся страдания. Кёко никогда и нигде не была нужна особо, всегда без неё да могли как-то обойтись, но тут, сейчас, она была незаменима. Тут и сейчас её хотели и нуждались в ней.

— Кёко, – прошептал Странник побелевшими губами, пошедшими паутинкой трещин, и в тот миг она тоже потребность в нём испытала. Быть нужной, отозваться:

— Я здесь, я здесь. Потерпи немного!

«Горячий, какой же он горячий! И становится лишь горячее».

Кёко сбросила обратно на дзабутон влажную накидку, а в мокром кимоно осталась – всё равно простуда ей не грозит, коль до сих пор не заболела, – и занялась Странником в первую очередь. Снова намочила повязку на его лбу, а затем ещё раз и ещё… Не успевала она и до пяти досчитать, как та уже высыхала до нитки. Жар трещал вокруг футона, сгущал воздух, как мука – тесто. Казалось, если Кёко протянет руку, то сможет этот воздух потрогать, переплести и слепить на память что-нибудь. Например, длинные лисьи хвосты, которые – Кёко была готова в том поклясться – мелькают в тенях за футоном, беззвучно молотя по потолку и стенам, как если бы им было здесь слишком тесно, как тесно сейчас в теле Странника Дикому лису. Мокрых компрессов, очевидно, было недостаточно, и Кёко, набравшись мужества и бесстыдства, решила действовать: ухватилась за кимоно Странника и принялась его развязывать.

— Аояги! – позвала Кёко больше от смущения, чем из-за недостатка сил. Та как раз поставила ведро со снегом у очага, вернувшись с улицы, и вместе они, устроившись по обеим сторонам от Странника, принялись раздевать его.

Как справляться с мужской одеждой, Кёко знала хорошо – помогала Кагуя-химе переодевать дедушку, а иногда и вовсе делала это в одиночку, когда та была занята с ещё только новорождённой Сиори. Да и бант был женским, пионовидным, какой Кёко сама себе завязывала порой, но лишь по особым случаям и праздникам. Так что шафраново-пурпурная ткань, расшитая волнами и узорами, похожими на птичьи перья, легко меж пальцев её проскальзывала, долго не задерживалась. Кёко быстро с ней расправилась – сюда шнурок, туда шнурок, – и благодаря Аояги всё заняло не больше двух минут.

Бледная грудь вздымалась часто, прерывисто и тяжело. Алые узоры на ней тоже потемнели, как если бы кровь, которой они были выведены, запеклась. Ключица, обвитая двумя спиралями кумадори, выглядела такой острой, что, казалось, ещё немного, и порвёт кожу изнутри. Несмотря на то, как мастерски управлялся Странник с мечом, сколько дорог и трактов он исходил, сколько таскал за плечами короб, он никогда не был мускулистым, как Хосокава, но и худощавым не был тоже. Скорее, про такой тип фигуры говорят «стройный». Кёко бы добавила к этому ещё «лёгкий» и, возможно, «поджарый», потому что спина, чтобы каждый день выдерживать такой немалый вес, у Странника всё-таки была широкой, живот – плоским и подтянутым, со слабо проступающим рельефом, а руки жилистыми, сплошь изъеденными проклятиями и хворью под застиранными бинтами, которые Кёко сняла с него и тоже отложила. Штаны трогать не стала, только закатала и подвязала до колен, обнажила ступни с икрами, чтобы замотать их в мокрые простыни.