Книга Сказания о ёкаях, страница 106 – Анастасия Гор

Одинокий цукумогами – единственный, который остался, когда вместе с коробом похитили остальных, – спикировал Кёко прямо на лоб и замахал витражными крыльями.

Хвосты Странника разжались вдруг и, мягко соскользнув, отпрянули. Он резко сел. Впервые с тех пор, как с ним это началось в лесу, Кёко наконец-то увидела его зрачки средь бездонного нефрита – узкие и маленькие чёрные точки, становящиеся всё шире и шире по мере того, как цукумогами подпрыгивал и плясал перед ним, преломляя свет трещинкой в пёстром тонком стекле.

«Их в храмы носят как подношения, кладут под двери для защиты от зла… А видишь эти глазки на крыльях? Такие от ногицунэ защищают. Кайдзю будут им в глаза смотреть, пока ты сама удираешь!» –так сказал торговец тогда на рынке в Саги и – надо же, до чего большая редкость для человека подобного ремесла! – не солгал. Пока Странник заворожённо наблюдал за цукумогами, уже спустившимся со лба Кёко на пол, она успела отползти от него и одеться, вернула сползшее кимоно на плечо, прикрывая ещё свежий, пунцовый укус.

— Фуса, – прошептал Ивару и потянулся к цукумогами. Тот не устрашился своего хозяина, запрыгнул ему на коготь и продолжил бодро там звенеть.

Волосы Ивару совсем растрепались, стали похожи на воронье гнездо, сбившееся вокруг зелёных, наконец-то человеческих глаз. На зубах блестела кровь, кумадори на груди и торсе остались темнее их обычного цвета, но у Кёко не было сомнений: Иварасамбе ушёл.

— Фуса…

— Что такое Фуса? – спросила она тихонько, усевшись на татами.

— Бывшая хозяйка этих кайдзю. Она любила играть с ними, пока я не съел её сердце, как хотел сейчас съесть твоё.

Мало того, что Кёко не привыкла к такой его прямоте, так это ещё было последнее, что она ожидала (хотела) услышать. Сердце её, до этого громко по рёбрам стучавшее, тут же, вопреки леденящему ужасу, замедлилось, будто решило затаиться и лишний раз не привлекать к себе внимания после такого откровения. Кёко была бы рада решить, что он нечто другое имел в виду, но кровь, запёкшаяся на бедре под дзюбаном, и едва не вырванный там кусок плоти не позволили ей сомневаться.

Странник опять зарычал. На этот раз точно на самого себя: закрыл ладонями лицо и вцепился пальцами в корни своих волос так, что лишь чудом не проткнул когтями череп. Семь хвостов встали дыбом за его спиной и захлестали по полу, по друг другу, по стенам, с грохотом перевернули ширму и чайный стол. Будто рыча уже на них, усмиряя, Странник дёрнул плечом, закрутился на месте, а затем дошёл до своего футона и там опять упал в высохшие простыни и одеяла, перевернулся на бок и съёжился клубком. Страх, который Кёко и так выдавливала из себя еле-еле, окончательно испарился, как почти вся жидкость в чайничке, до сих пор стоявшем на огне.

— Фуса, – завыл Странник, и глаза опять зелёные-зелёные стали, снова потеряли зрачки.

Кёко тем временем поясом завязала юкату как следует и убедилась, что кровь от укусов остановилась и больше не стекает по бёдрам: лисья слюна их не только блеском покрыла, но и стянула, действительно сняла боль и оставила лишь дискомфорт.

— Фуса… Я не хочу… Не хочу!

Великий оммёдзи – великая загадка. Невесть откуда пришёл, невесть откуда тайных знаний набрался, невесть как изгоняет по щелчку пальцев любых мононоке и стирает себя из истории и жизней людей. Сколько Кёко себя помнила – а самое раннее воспоминание её как раз датировалось днём, когда она узнала о существовании неупокоенных духов, было ей тогда года три, – она всегда мечтала узнать, кто же Странник на самом деле. Нет, не так… Она всегда мечтала Странником стать. Но теперь, видя, сколь высока за то цена, молилась, чтобы боги не услышали её желаний.