Книга Сказания о ёкаях, страница 102 – Анастасия Гор

Странник судорожно вдохнул от прикосновения холодной ткани, а выдохнув, наконец-то перестал дёргаться, дрожать и суетиться, улёгся спокойно и дал себя как следует обмотать. Растопленный в тазу снег заливался Кёко под рукава, катился до локтей, когда она простыни торопливо окунала и выжимала. Аояги приподнимала Странника для удобства, и Кёко затолкала остужающее покрывало туда, где между его лопаток распускался экзотический остроконечный цветок, подобные которому Кёко тщетно в лесах во время странствий искала, но не находила, а потому не могла дать ему название.

Талый снег смешался с по́том, девичьи пальцы, покрытые мелкими штрихами шрамов, приникли к мужским плечам, по которым кумадори спускался лозами, как плющ; холод к жару, лекарство – к болезни; свёрнутые мокрые простыни, повязки и полотенца – всё тканевое, что можно было найти и в воду окунуть, – ко всем обнажённым участкам тела от шеи под затылком до ступней. В конце концов температура Странника начала снижаться, и уксус с рисовой водкой даже не пригодились. Кёко простонала от облегчения, но на всякий случай не стала их далеко убирать.

Она сидела настороже ещё пятнадцать минут и не моргая следила, чтобы лихорадочный румянец не вернулся к его щекам и снова не разгорелся, а тени вокруг, тоже наконец-то улёгшиеся, не заплясали опять на стенах буйными звериными хвостами. Кёко осмелилась наклониться к Страннику, надавить подушечкой пальца на его нижнюю губу и проверить. Рот приоткрылся от её нажатия свободно, челюсти разжались, клыки спрятались, и Странник снова вдохнул, не выказав ничего, кроме беспамятства и полного забытья. Даже рычание стихло.

Только тогда Кёко позволила себе сделать передышку и растянулась на полу.

«Слава Идзанами-но кимото!»

— Аояги, раздобудь у хозяйки молока с пряностями. Потом возьми ведро и набери ещё снега. Затем…

Кёко не успела договорить, как Аояги уже вышла за дверь, да так бесшумно, незаметно, только сквозняк снова комнату пронзил – стрелой устремился от незаклеенного окна, надорванного кошачьей лапкой, к приоткрытой двери. Её Кёко заперла за Аояги надёжно, а вот окно трогать не стала – с нетерпением ждала возвращения Мио. А сама, украдкой поглядывая на отдыхающего Странника, наконец-то занялась собой и ужином.

Добавила в суп периллу и сладкий перец, как собиралась, перемешала, спасла чайник от лижущего его огня, уже выпарившего треть настоя и отдавшего ему свой терпкий дымный аромат. И то и другое разлила по чашкам для себя, Мио и Странника – в ожидании, пока одна вернётся, а другой очнётся, – а затем перебрала вещи в узелках и вытащила чистые. Мокрое кимоно Кёко сняла и разложила на полу возле очага, чтобы скорее высохло. Красно-золотой оби повесила на спинку дзаису^[63], какие начали обретать популярность в Идзанами благодаря заморским торговцам и привезённым ими образцам. Ширма стояла сбоку, загораживала переодевающуюся Кёко от Странника, а Странника – от Кёко. Повседневный дзюбан она сменила на новый, накрахмаленный и ажурный по краям, который ей ещё Кагуя-химе на пятнадцатилетие подарила, и накинула сверху гостиничную юкату. Шёлковая, дорогая, она будто высокую цену ночлега в хондзине окупить пыталась. Кёко так увлеклась, рассматривая клетчатый узор на рукавах, что не сразу смогла отличить звук закипающего чайника (она наполнила его и вернула повторно на огонь) от звука другого рода, который слышать ей, к счастью, доводилось нечасто.