Книга Опрокинутый в жизнь, страница 55 – Алексей Небоходов

Дверь в комнату Маши и Толика была приоткрыта — совсем чуть-чуть. Кира толкнула её — сначала осторожно, кончиками пальцев, потом сильнее, всей ладонью. Дверь подалась со скрипом, и Кира увидела то, что навсегда впечаталось в память.

Маша висела на люстре — нелепой старой люстре с тремя плафонами, купленной ещё до рождения сестры. Ноги девочки — в белых носочках с розовой оборкой — не доставали до пола каких-то десять сантиметров. Один носок сполз к щиколотке. Рядом, подтянувшись на перекладине шведской стенки, которую отец установил для упражнений, висел он сам. Лицо его было спокойным, а Маша выглядела испуганной — даже в смерти глаза сохранили выражение непонимания. Она не знала, что происходит. Не знала до конца.

Толик сидел на кровати, раскачиваясь взад-вперёд и монотонно повторяя: «Папа спит. Маша спит. Папа спит. Маша спит». Когда Кира вошла, он поднял голову и улыбнулся ей своей особенной улыбкой. «Кирочка пришла», — сказал он с облегчением. Может быть, ждал её часами. Может быть, всю ночь.

После был ад — полиция, вопросы, оформление документов, похороны, которые она едва помнила: только размытое пятно кладбища, запах влажной земли и чужие соболезнования. Кто-то жал ей руку, кто-то обнимал, похлопывая по спине, кто-то что-то говорил. Соседка, присматривавшая за Толиком, отвела Киру в сторону и сказала то, что говорили все: «Девочка, тебе восемнадцать. Ты не можешь взять на себя такую ответственность. Отдай его в интернат».

Но Кира не могла — не после записки, не после обещания отцу. Две могилы на Волковском кладбище, два венка, которые она меняла каждый месяц: зимой — искусственные, летом — живые.

Спустя несколько лет свежий диплом психолога лёг в ящик отцовского письменного стола, а в соседней комнате Толик по-прежнему спал на своей кровати. Кира оставила всё как было — те же шторы, та же мебель, только люстру заменила. По вечерам, когда брат засыпал, она сидела на кухне с учебниками по специальной педагогике, вздрагивая от каждого скрипа в пустой комнате Маши. Первый год был самым тяжёлым — Толик каждое утро подходил к окну и высматривал папу и сестру. «Они далеко-далеко», — говорила Кира, гладя его по голове, и постепенно он перестал смотреть в окно. Перестал спрашивать.

Она научилась жить этой новой жизнью — жизнью опекуна, сиделки, единственной опоры. Научилась просыпаться по ночам от его кошмаров, мыть его, когда он забывал, как это делается, готовить еду, которую он согласится есть, находить подработки из дома, чтобы не оставлять его одного надолго.

И она держалась — день за днём, неделя за неделей, год за годом, пока однажды не проснулась с пониманием, от которого похолодело внутри: ещё немного, и она сделает то же, что отец. Силы кончились.

В тот день она собрала документы и отвезла Толика в интернат для людей с синдромом Дауна. Подписывая бумаги, чувствовала, как ручка становится тяжёлой, как каждая буква её имени камнем падает на бумагу. А Толик стоял рядом, держа её за руку, не понимая, что сестра предаёт его так же, как когда-то их предала мать.

«Кирочка, ты придёшь завтра?» — спросил он, когда санитары уводили его по длинному коридору. Пол был выложен серой плиткой, местами потрескавшейся.

«Конечно, приду», — солгала она.

Купив билет на ночной поезд, Кира собрала чемодан и уехала, не оглядываясь. Юг казался спасением — тепло, море, чужие люди. Никто не будет знать её истории. Она сможет начать заново, стать другой, без этого груза за спиной.