Книга Опрокинутый в жизнь, страница 52 – Алексей Небоходов

— Это… что? — спросил Петя, и в голосе не было страха, только любопытство и неуверенность.

— Это близость, — ответила Кира, расстёгивая пуговицу на домашних брюках. — Когда двое людей хотят быть вместе. По-настоящему.

— Я хочу быть с тобой, Кира, — сказал Петя. — Я люблю тебя.

Кира встала с кровати, позволяя брюкам соскользнуть к щиколоткам, и переступила через них. Теперь на ней остались только трусики — простые, хлопковые. Зацепила их пальцами, помедлила секунду, затем сняла одним плавным движением. Ночной воздух коснулся кожи, и мурашки побежали по бёдрам, по животу.

Подошла ближе к кровати, где Петя приподнялся на локтях, всё ещё не понимая, но чувствуя важность момента. Взгляд Пети скользил по телу Киры — не оценивающе, а как-то иначе. Так дети смотрят на бабочку, севшую на ладонь. Или на первый снег за окном.

— Ты… красивая, — произнёс Петя наконец, и Кира поняла, что за двадцать пять лет ни один мужчина не говорил ей этого так.

Кира села рядом и начала медленно, одну за другой, расстёгивать пуговицы Петиной рубашки. Грудь Пети часто вздымалась, дыхание стало поверхностным, но он не останавливал её, только следил за движениями пальцев с выражением полного доверия.

Когда рубашка была расстёгнута, Кира помогла ему сесть и стянуть её с плеч. Кожа оказалась тёплой, почти горячей под ладонями. Она провела пальцами его по груди, по животу, задерживаясь на каждой родинке, каждом изгибе.

— Теперь штаны, — сказала Кира мягко, и Петя послушно приподнял бёдра, позволяя стянуть джинсы.

Под ними оказались смешные трусы с нарисованными корабликами — такие носят подростки, а не взрослые мужчины. От этого детского рисунка что-то сжалось в груди Киры. Она стянула и трусы, обнажив Петю полностью. Его тело было особенным — не толстым, но коренастым, с короткими конечностями, с мягкими округлыми формами там, где у обычных мужчин угловатость и жёсткость. Но в этом была своя гармония, своя красота — та, которую видят только любящие глаза.

Возбуждение было очевидным, но неосознанным — плоть реагировала на близость женщины, на прикосновения. Петя смотрел на Киру с тем же выражением удивлённой надежды, не веря, что это происходит на самом деле, а не в одном из тех снов, которые заставляют просыпаться со странным чувством стыда и непонятной тоски.

— Я… я никогда не… — начал Петя неловко, и Кира приложила палец к губам, останавливая признание, которое и так было очевидным.

— Я знаю. Просто доверься мне.

Кира легонько подтолкнула Петю, укладывая на подушку, а сама устроилась рядом, прижавшись всем телом — кожа к коже, жар к жару. Руки Пети неловко обняли её, не зная, куда деться, где быть правильно. Кира взяла ладонь Пети и положила себе на грудь, помогая ощутить, изучить. И Петя изучал — сначала осторожно, едва касаясь, потом смелее, с нарастающим любопытством и желанием.

Кира целовала его — шею, ключицы, грудь, чувствуя, как под губами бьётся сердце, быстрое и сильное. Ладони скользили по телу Пети, направляя, показывая, обучая.

Петя учился быстро. Повторял за Кирой — целовал там, где она целовала, касался так, как касалась она. В неловких, но старательных ласках было что-то пронзительное — чистота желания, полная открытость. Ни маски, ни игры.

Когда Кира почувствовала, что Петя готов, мягко направила его. И он выдохнул с тихим удивлённым возгласом, руки судорожно вцепились в простыню. Движения были неритмичными, порывистыми — он не знал, как двигаться, как сохранять темп, как находить баланс между силой и нежностью. Но Кира не ждала опыта. Сама задавала ритм, положив ладони на бёдра Пети, показывая, направляя.