Книга Опрокинутый в жизнь, страница 54 – Алексей Небоходов

В той квартире на Васильевском острове никогда не было по-настоящему светло. Отец держал окна зашторенными даже днём — говорил, Толику и Маше яркий свет режет глаза. Возможно, так оно и было, но Кире иногда казалось, что он просто не хотел, чтобы соседи могли заглянуть внутрь и увидеть, во что превратилась их семья после ухода матери. Шторы были коричневые, в мелкий рубчик, и Кира ненавидела их.

Квартира пахла манной кашей — вечной кашей, которую отец варил каждое утро, потому что Толик и Маша отказывались есть что-либо другое на завтрак. А ещё пахло горьковатыми лекарствами — запахом, который, казалось, впитался в обои, в мебель, в воздух. Иногда Кире казалось, что этот запах пристал к ней самой, въелся в кожу, в волосы, и окружающие морщатся, когда она проходит мимо. Потом она поняла, что они морщатся по другой причине — из-за её залатанной формы и стоптанных ботинок.

Отец научился жить с этим — с двумя детьми с синдромом Дауна и искалеченной ногой после производственной травмы. Каждый день одно и то же: подъём в шесть, завтрак в половине седьмого, лекарства, прогулка во дворе, если погода позволяла, процедуры, упражнения. Режим держал его на плаву. Он терпел и не жаловался, и даже когда жена ушла — «не выдержала», как он сказал тогда десятилетней Кире, — только сжал зубы крепче и продолжал делать то, что делал.

Сколько ему было, когда всё случилось? Сорок восемь? Сорок девять? Не старый ещё, но уже с седыми волосами и глубокими морщинами на лице — особенно между бровей, две вертикальные борозды. Его руки — большие, шершавые, с въевшейся в кожу грязью, которую не отмыть никаким мылом, — умели быть нежными, когда заплетали Маше косички или вытирали Толику подбородок после еды. В детстве Кира любила смотреть на эти руки, а повзрослев — стала их избегать. Сама не понимала почему.

Когда Кире исполнилось шестнадцать, отец нашёл для неё комнату у дальней родственницы на другом конце города. «Тебе нужно выспаться перед экзаменами», — сказал он тогда, но оба знали настоящую причину: Маша начала кричать по ночам. Внезапно, без видимой причины, она садилась на кровати и издавала пронзительный вой, который не прекращался, пока отец не укачивал её, как младенца. Иногда это длилось час, иногда два. Эти крики преследовали Киру даже в новой комнате, за десятки километров от дома — она просыпалась в холодном поту, уверенная, что слышит их.

Кира приезжала домой каждые выходные — привозила продукты, помогала с уборкой, стирала, гладила, готовила на неделю вперёд. Иногда задерживалась на ночь, особенно если Маша была в своей «спокойной фазе». Неписаный договор между дочерью и отцом: она получала возможность жить нормальной жизнью подростка, а взамен делала всё, что могла. Ходила на свидания, готовилась к экзаменам, спала до полудня по воскресеньям.

Восемнадцатилетие Киры совпало с поступлением в университет. В тот день отец впервые за много лет позволил себе выпить — две рюмки водки, от которых его щёки покраснели, а глаза странно заблестели. «Ты — моё спасение», — сказал он тогда, и Кира не поняла, что он имел в виду. Думала, говорит о её будущей зарплате, о том, что она сможет больше помогать семье. Он говорил о другом. Она поняла это только потом.

Записка лежала на кухонном столе — аккуратно сложенный вчетверо тетрадный лист, исписанный знакомым угловатым почерком: «Кирочка, прости. Я больше не могу. Позаботься о Толике. Маша пойдёт со мной, ей будет лучше там. Я всегда тебя любил».