Книга Опрокинутый в жизнь, страница 53 – Алексей Небоходов

Лицо Пети было прекрасно в эти мгновения — на нём отражалось каждое ощущение, каждая вспышка удовольствия, каждое открытие. Никакого притворства. Те мужчины, которых Кира знала раньше — «нормальные», опытные — они всегда что-то скрывали. А здесь — ничего. Просто радость от единения с другим человеком.

Петя не продержался долго — новизна ощущений, накал эмоций, горечь пережитого дня. Тело выгнулось, губы беззвучно раскрылись, глаза широко распахнулись. А потом Петя рухнул рядом с Кирой, тяжело дыша, со смесью изумления и благодарности на лице.

Кира обняла Петю, прижимая к себе, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается, как расслабляются мышцы, как Петя погружается в сон — но не в тот тяжёлый сон отчаяния, который свалил его несколькими часами ранее, а в лёгкий, спокойный, тихий сон.

Она долго лежала без движения, слушая, как дыхание рядом становится ровным и глубоким. В голове не было ни мыслей, ни оправданий, ни упрёков — только ощущение, что что-то, нарушенное три года назад в петербургскую белую ночь, сдвинулось с места. Не закончилось. Не исправилось. Но сдвинулось.

Конечно, всё было не так просто. То, что произошло между ними, нельзя было назвать ни искуплением, ни компенсацией. Что-то внутри понимало, что Кира использовала Петю — его горе, доверие, его особенность. Что в её действиях было столько же эгоизма, сколько и желания дать Пете что-то настоящее.

Но другая часть — та, что помнила лицо Пети, ту радость, которую она подарила ему впервые в жизни — другая часть не могла считать произошедшее ошибкой. В конце концов, разве не это главное — возможность прикоснуться к другому человеку? Быть принятым? Быть нужным, пусть даже на одну ночь?

За окном начинало светать. Первые лучи солнца пробивались сквозь тонкие шторы. Петя спал рядом — тихо, как ребёнок, ни сопения, ни всхрапа. Лицо обращено к Кире, а на губах — лёгкая улыбка, первая настоящая улыбка с момента их встречи. Столько покоя в этой улыбке. Столько детского… Кира почувствовала, как её губы растягиваются в ответ.

Она уснула под утро, всё ещё сжимая ладонь своего неожиданного знакомца. За окном шумело море. Каждый раз оно было разным. И каждый раз — тем же самым.

Утренний свет просачивался сквозь тонкие шторы, расчерчивая комнату неровными светлыми полосками. Кира лежала неподвижно, боясь разбудить Петю. Его дыхание было единственным звуком в квартире, не считая далёкого шума моря за окном и редкого скрипа рассохшейся оконной рамы. Лицо юноши во сне казалось совсем юным, беззащитным, с припухшими веками и полуоткрытыми губами — и от этой беззащитности в груди Киры поднималась нежность, перемешанная с виной. Она не шевелилась, хотя затекла рука, на которой лежала.

Пётр спал на боку, подложив ладонь под щёку, как делают дети. Тёмные волосы разметались по подушке, а на виске пульсировала тонкая голубоватая жилка. Две недели назад он потерял мать — последнего близкого человека, а теперь лежал здесь, доверчиво свернувшись на её кровати, отдавшись под защиту почти незнакомой женщины. Одеяло сбилось, обнажив худое плечо с родинкой чуть ниже ключицы.

Кира осторожно коснулась волос Пети, ощущая их тяжесть и шелковистость, и сразу же комната начала терять чёткость, размываясь по краям. Запах моря и лаванды, наполнявший сегадайскую квартиру, в её памяти уступал место другому — несвежего белья, лекарств, подгоревшей манной каши. Этот запах она узнала бы из тысячи. Сквозь летние занавески перед её внутренним взором проступали другие — тёмные, плотные, петербургские, из её прошлой жизни.