Книга Пантеон оборотней, страница 210 – Евгения Якушина

Остроградский беззвучно открывал и закрывал рот, потом резко дёрнул воротник рубашки, так что отлетела верхняя пуговица.

— Щенок! – прошипел он. – Глупый щенок! Что он там понаписал?! Они же все клялись! Крест целовали! – ярость его внезапно в одну секунда прошла, превратившись в такой же силы панический ужас. – Погубил! – почти взвизгнул он. – Всё погубил! Меня погубил!

Дипломат закрыл лицо руками и стал, подвывая, раскачиваться из стороны в сторону.

Руднев терпеливо ждал, когда к Всеволоду Александровичу вернётся способность соображать и вести разговор. Наконец, Остроградский опустил руки и пылко заговорил, окрылённый новой идеей и новой эмоцией.

— Дмитрий Николаевич! Дорогой мой Дмитрий Николаевич! Ведь раз вы пришли, а не полиция и не жандармы, значит, там ничего такого и не написано? В дневнике-то. Ведь так?

— Я не знаю, что там написано, – пожал плечами Руднев. – Дневник где-то спрятан. Очевидно, брат Алексея смог бы его найти, если бы знал, что дневник существует. Но он об этом не знает, поскольку записки этой никогда не видел… Вы понимаете, к чему я клоню?

По тому, как на лице дипломата страх и отчаяние мешались с надеждой и злостью, Руднев убедился, что Остроградский суть намёка вполне уяснил.

— Что вы от меня хотите? – выдавил Всеволод Александрович. – Денег?

Дмитрий Николаевич презрительно фыркнул.

— Меня затруднительно купить, я очень богат, – пренебрежительно заявил он.

— Тогда что?! Говорите же!

В тяжёлом взгляде и во всей позе Всеволода Александровича читалось намерение броситься на Руднева и удавить, однако так же явственно было видно, что гневный порыв этот сдерживался не столько здравым смыслом или самообладанием, сколько свойственной Остроградскому трусоватостью, которую Дмитрий Николаевич счёл нужным ещё и подкормить. Он вынул из кармана золотой Брегет, щёлкнул крышкой, взглянул и небрежно сообщил:

— Для дальнейших объяснений у нас осталось совсем немного времени. Если в назначенный момент я не дам сигнал своему напарнику, он тут же пойдёт к Жарковским и расскажет им про дневник. Так что давайте, Всеволод Александрович, мы не будем тратить время на глупые выходки и никчёмные аффектации. Вы готовы меня слушать?

— Да! – выдохнул Остроградский.

Руднев поощрительно кивнул.

— Прекрасно! В таком случае, первое, что вы сделаете, это сейчас же напишете прошение об отставке по семейным обстоятельствам или по состоянию здоровья, это уж как вам больше нравится. Второе, вы завтра же уедете в своё имение. Оно у вас где-то под Тверью? Прекрасные места! Очень живописные! Так вот, вы уедете туда и никогда более не появитесь ни в Питере, ни в Москве. Я договорюсь с уездной полицией, чтобы за вами был неусыпный контроль. Поверьте, сделать это мне труда не составит. И последнее, вы расскажете мне всё о ваших мстителях, в частности, подробности происшествия в «Национале», убийства спекулянта-галантерейщика и покушения в Разумовском клубе. Вам всё ясно или есть вопросы?

— Только один, – заискивающий тон дипломата никак не вязался с его ненавидящим взглядом. – Какие у меня будут гарантии, что вы завтра же не отыщете дневник и не передадите его властям?

— Вам придётся довольствоваться моим честным словом, – ответил Руднев. – Впрочем, это бессмысленный вопрос, выбора у вас всё равно нет.